Информ-блок, посвященный 100-летию со дня рождения русского писателя
Виктора Платоновича НЕКРАСОВА
(1911-1987)
Из архива
Писатели о собрате по перу
Жизнь Виктора Платоновича Некрасова, человека с безупречной репутацией, была, тем не менее, окружена мифами. Особенно в последние полтора десятилетия, которые писатель провел в эмиграции. Злые языки упорно говорили, что писатель жил в отчаянной нужде, что от него все отвернулись, что он беспробудно пил и рыдал в парижских кафе от тоски по родине. В архиве радио «Свобода» хранятся записи его близких друзей, жены, писателей и коллег, которые помогут понять, что в этом мифе от правды, а что - от домыслов.
Владимир Войнович: Виктор Платонович Некрасов был один из честнейших людей из тех, кого я знал, и одним из самых честнейших русских писателей нашего времени. Виктор Платонович Некрасов действительно душой никогда не кривил, именно поэтому он оказался здесь, в конце концов.
…Его жизнь в Советском Союзе была бы вполне благополучна, потому что в Советском Союзе Некрасов когда-то был очень сильно обласкан, он был, как все знают, лауреатом Сталинской премии за книгу «В окопах Сталинграда». Если бы он хоть немного умел приспосабливаться, он мог бы эксплуатировать эту свою премию и эксплуатировать это свое положение до конца своей жизни. Он этого не сделал, он этим не воспользовался.
Лев Копелев: Он был совершенно во всем - в том, что он писал, и в том, как жил - совершенно естественным и абсолютно свободным человеком. Свободным до лихости, до озорства, естественным в каждом слове, в каждом поступке. Он ничего никогда никому, в том числе и себе, не навязывал, не притворялся, не умел притворяться, не выдумывал ничего, что не было в его памяти, в его душе, в его сознании, ничего, чему он действительно не верил, чего по настоящему не знал. Вы знаете, как-то очень трудно говорить о нем в прошедшем времени, потому что для нас он из тех друзей, кто не может умереть, вот он существует сейчас. Это страшно, что нельзя снять трубку, просто позвонить ему, спросить «как живешь», нельзя сесть с ним за столик и выпить хоть по маленькой. Это бывает иногда очень трудно сознавать, но, вместе с тем, каждый раз, когда о нем думаешь или каждый раз, когда его читаешь, что бы это ни было, или когда перечитываешь «В окопах Сталинграда», или те чудесные старые очерки, которые «Юность» часто публиковала, или озорной «Саперлипопет», то это воспринимается как то, что сейчас создано, создано живым, не способным исчезнуть из нашей жизни человеком. Это его свободная естественность, непринужденная, часто рыцарственная, пусть даже мушкетерская, как мы шутили, она проявляется, когда он фантазирует как художник. Вот мы говорили с вами об этой сцене в «Саперлипопете», диалог со Сталиным. Когда он нам читал этот диалог, то мы в первую минуту или даже полчаса говорили: что же ты никогда не рассказывал об этой встрече? А потом убедились, что это просто великолепная, в своей естественности и свободе, фантазия художника.
Мы познакомились с ним только в 56-м году в Москве, хотя, когда я еще в тюрьме прочитал «В окопах Сталинграда», было какое-то такое ощущение, что я читаю рассказ давно знакомого и очень близкого человека, так как каждое слово, каждая мысль и каждое чувство были не просто понятны, но были свои, глубоко свои. И вот когда мы с ним познакомились, я смотрел на него необычайно почтительно, писатель знаменитый, замечательный, но он сразу все эти средостения между знаменитым писателем и влюбленным читателем как-то разрушил несколькими словами, что я мог убедиться, что он и в жизни, и в общении со всеми, и со старыми, и с молодыми, со знаменитыми и случайными встречными такой же естественный, такой же свободный и такой же бесконечно добрый, но, я бы сказал, требовательный и взыскательный. Не терпел ни фальши, ни лжи, ни подлости, разумеется. С отвращением отбрасывал сочинения и людей, в которых встречал трусость, лживость, подлость. И при этом был очень добрым человеком. Он такой, он такой в том, что он пишет и в том, как живет, как дружит или не дружит.
Расставшись поневоле, расставшись с Киевом, с Россией и с Украиной, он сюда, за рубеж, не унес ни одного злого чувства по отношению, скажем, к своим старым товарищам солдатам, офицерам. Он со мной иногда спорил, даже сердито: «Ты не пиши так о Красной армии, не пиши только о плохом», когда я писал о некоторых дурных вещах, которые мы творили в Восточной Пруссии. Это его сначала задевало. В конце концов, договаривались, что плохого скрывать нельзя, хотя бы это свои люди делали. Но вот это живое чувство ответственности перед своими, даже перед теми, с которыми расстался, это чувство живой связи с нашим Киевом, ведь я тоже киевлянин, и как он писал о Киеве во второй своей книжке, в «Родном городе» и во многих очерках, было мне очень близко и так знакомо, как будто не то, что раньше читал, а как будто я так думал и только жалею, что не мог так написать, так высказать. Это тоже свойство русского интеллигента. Кто-то сформулировал, в чем особенность именно русского интеллигента - в сознании своей личной ответственности перед народом, перед теми идеалами, в которые он верит, как в идеалы лучшей жизни для народа. Вот это в Викторе Платоновиче было олицетворено, воплощено полностью.
Андрей Синявский: Некрасов… Светскость, как определяющее, как положительное начало. Все мы монахи в душе, а Некрасов - светский человек. Мы - закрытые, мы - застывшие, мы - засохшие в своих помыслах и комплексах. Некрасов - открыт.
Всем дядюшкам и тетушкам, всем клошарам, всем прогулкам по Парижу… Светский человек среди клерикалов. Ему недоставало трубки и трости.
И посреди феодальной, социалистической литературы - первая светская повесть - «В окопах Сталинграда».
Странно, что среди наших писателей, от рождения проклятых, удрученных этой выворотной, отвратной церковностью, прохаживался между тем светский человек. Солдат, мушкетер, гуляка, Некрасов. Божья милость, пушкинское дыхание слышались в этом вольном зеваке и веселом богохульнике. Член Союза писателей, недавний член КПСС, исключенный, вычеркнутый из Большой энциклопедии, он носил с собой и в себе этот вдох свободы. Человеческое в нем удивительно соединялось с писательским, и он был человеком par excellence !
А это так редко встречается в большом писателе в наши дни. Дядюшка в Лозанне.… Как это подошло - в Лозанне… Преждевременный некролог? Я понимаю.
Нехорошо, что преждевременный. Но как воздать?! Если не преждевременно? Если все мы уходим и уходим, и никто не стоит за нами с подъятыми факелами в руках!
Потому и тороплюсь. Надеюсь. Не умрет…
А его Хемингуэй? Наш российский, наш советский, наш дурацкий Хемингуэй! Как он был нам важен, необходим - этот дядя Хэм. Почти как «Дядя Ваня», как «Хижина дяди Тома». В нашу сызмальства религиозную жизнь Хэм, дядя Хэм вносил почти запретную, подпольную тему человека.
Ничего особенного: человек? Человек. Человек? - Человеку. Но это уже было так значительно, так осмысленно посреди толпы, принявший либо звериный образ, либо - еще страшнее - ореол напускной святости. Спасибо тебе, дядя Хэм… Некрасов выше, Некрасов чище, чем кто-либо из всех нас любил Хемингуэя. Да ведь и то сказать - он был старше нас, и старше и живее. Как я сказал - был больше всего человеком посреди писателей, а человек - не с большой, а с маленькой буквы - это много дороже стоит.
Почему я все это сейчас пишу, когда Некрасов еще не умер?
Чтобы, если он выживет, подарить ему эти странички, как очередную медаль - за отвагу.
А потом, скажите, что мне делать сейчас, если о нем не писать? Чем помочь ему, кроме такого вот прижизненного некролога? Толпиться в больнице? Звонить по врачам? Да всех врачей уже обзвонили, и они затыкают уши и не хотят больше слушать этих настырных, неизвестно о чем думающих русских.
«В окопах Сталинграда»… Нужно же было родиться и кончить свои дни в Париже, чтобы где-то посередине написать - в око-пах Ста-лин-града... Да! Нужно. Нужно же было уехать из Киева, чтобы приехав в Париж, тебя разрезали пополам и выкачивали бы гной из брюшины, из почек и из легких? Не лучше ли было бы там, не проще ли было бы в Киеве и окончить дни, отмеченные «Литературной газетой»?
Куда лезешь? Зачем летишь?
Глоток воздуха. Последний глоток свободы…
Источник: сайт радио «Свобода».
Память
Виктор Некрасов и Бабий Яр
Тридцать лет назад Виктор Платонович Некрасов (1911-1987), автор книги «В окопах Сталинграда», навсегда покинул Киев и уехал в эмиграцию, был «выдворен», по словам писателя. В ноябре в киевском музее М.А. Булгакова открылась выставка, посвященная этой дате. В экспозиции - малоизвестные материалы, посвященные борьбе Некрасова с антисемитизмом и увековечению памяти жертв Бабьего Яра.
О трагедии Бабьего Яра Некрасов писал об этом в статьях, книгах, в официальных письмах, адресованных в партийные органы, говорил во многих интервью, данных западным журналистам. Первая его статья о Бабьем Яре была напечатана в «Литературной газете» 10 октября 1959 года и озаглавлена «Почему это не сделано?», а последняя под названием «Бабий Яр, 45 лет» была напечатана в нью-йоркской газете «Новое русское слово» за год до смерти - 28 сентября 1986 года. Как точно отметила в своих воспоминаниях любимый «новомирский» редактор писателя А.С. Берзер, Бабий Яр «стал частью собственной жизни Некрасова - личной, общественной, гражданской и писательской». Она рассказала о том, что видела, когда пришла с ним в одну из годовщин в Бабий Яр, «как женщины целовали ему руки, как он стеснялся этого, какими глазами смотрели на него... Камня еще не было, ничего не было, только много цветов». Некрасов первым заявил в печати, что на месте массового расстрела в Бабьем Яру - по одним сведениям, 100 тысяч, а по другим, 150-160 тысяч евреев (точные данные уже никогда не удастся установить) - нужно поставить памятник. Эта борьба за увековечение памяти жертв Бабьего Яра продолжалась вплоть до самого отъезда Некрасова в эмиграцию в сентябре 1974 года.
Об этом он говорил и на митинге в Бабьем Яру 29 сентября 1966 года. Подробно и с возмущением он писал об этом также в объяснительной записке в Союз писателей Украины сразу после митинга. Недавно она впервые была напечатана в поразительной по своей исповедальной беспощадности книге Гелия Снегирева «Роман-донос». В ответ партийные власти обвинили Некрасова в организации (?!) «сионистского сборища» в Бабьем Яру и завели новое персональное дело. Вокруг митинга возникло много легенд, но благодаря книгам Гелия Снегирева «Роман-донос» и «Автопортрет 66», вырванным из хранилищ КГБ и недавно напечатанным удалось установить точную хронологию событий. В Бабьем Яру собралась многотысячная безмолвная толпа. Некрасов пришел в Бабий Яр вместе со своими друзьями, специально приехавшими из Москвы почтить память жертв геноцида, - писателями и правозащитниками В. Войновичем, Ф. Световым, П. Якиром и другими. К ним присоединилась киногруппа со студии Укркинохроники во главе с Г. Снегиревым и Р. Нахмановичем, которая собиралась снимать митинг - для истории, а также - украинский литературовед-диссидент И.М. Дзюба. Как писал в своих воспоминаниях Некрасов, он не готовил заранее своего выступления, оно родилось на месте: «Люди плакали, было много цветов. Я сказал несколько слов о том, что здесь должен стоять памятник. Потом выступил Дзюба с хорошей, умной, горькой речью, что пора, наконец, положить конец взаимной нелюбви украинцев и евреев, что это позор. Слышно было плохо, никаких микрофонов у нас не было... Потом появилась милиция и всех весьма вежливо, но разогнали. То, что сняли киношники, у них отобрали. И никто этого так и не увидел». Я присутствовал на этом несанкционированном митинге, и у меня несколько иные воспоминания о нем. Я помню какую-то удивительную тишину - скорбное молчание громадной толпы. Некрасов говорил тихо, его почти не было слышно, его пытались прервать. Мой друг, стоящий рядом, неожиданно крикнул: «Говорите, говорите, Виктор Платонович!» К условному месту - камня еще не было - люди приносили цветы и венки. Милиция все же задержала нескольких активистов и куда-то их увела, были «арестованы» также и венки с надписями на «неизвестном» языке…
И все же этот стихийный митинг, а также противостояние и многолетняя борьба инакомыслящих заставили власть задуматься и отступить от первоначальных планов. Как ни удивительно, Некрасову вместе с общественностью удалось остановить эту безумную официальную машину, удалось предотвратить превращение Бабьего Яра в спортивно-развлекательный комплекс - немыслимое надругательство над памятью более чем ста тысяч жертв геноцида. Через месяц рядом с шоссе, проложенным по замытому оврагу, поставили камень с надписью, что здесь будет сооружен памятник. Затем был объявлен конкурс на этот памятник, и на открывшейся вскоре выставке было представлено более тридцати проектов. Некрасов активно участвовал в обсуждении проектов конкурса, который оказался «на редкость интересным», тесно общался с художниками и архитекторами и напечатал статью о конкурсе «Новые памятники» в журнале «Декоративное искусство» (№ 12, 1966). Между тем никаких результатов этот конкурс не дал, премий никто не получил. И только в 1976 году, через десять лет после митинга и через два года после отъезда Некрасова в эмиграцию, памятник был возведен. Этот монумент не устраивал Некрасова прежде всего по образному решению, а также и потому, что он находится в другом месте - на значительном расстоянии от места расстрела. В последней статье о Бабьем Яре он писал, что трудно по фотографии понять, «что там происходит», - он был решительно против мнимой героизации и превращения несчастных и беспомощных детей, женщин и стариков в борцов и героев, против «мускулов и уверенных взглядов в светлое будущее», против самой идеи такого памятника. Размышляя о том, каким, на его взгляд, должен быть памятник, Некрасов остановился на простом решении - на мемориальном камне. В 1975 году в «Записках зеваки», за год до возведения монумента, он писал: «Нет, не надо памятника! Лучший памятник - нынешний камень. В нем есть все - и тридцатилетнее забвение, и скромность, и длинная, лишенная каких-либо эмоций, заштампованная газетная надпись, и обещание (будет памятник, куда вы торопитесь?..) и никакого крика и экзальтации, а главное - есть куда положить цветы. Положить и молча постоять...» ...Во время обыска в январе 1974 года, за несколько месяцев до отъезда, у Некрасова изъяли рукопись, посвященную трагедии Бабьего Яра, а также альбом фотоснимков места трагедии, снятых им самим в разные годы, - эти материалы до сих пор не найдены…
Источник:Александр Парнис. Из статьи в международном еврейском журнале «Алеф», №932
Виктор Некрасов: прямая речь
Крещатик
...Милый, милый Киев! Как соскучился я по твоим широким улицам, по твоим каштанам, по желтому кирпичу твоих домов, темно-красным колоннам университета... Как я люблю твои откосы днепровские. Зимой мы катались там на лыжах, летом лежали на траве, считая звезды и прислушиваясь к ленивым гудкам ночных пароходов... А потом возвращались по затихшему, с погасшими уже витринами Крещатику и пугали тихо дремлющих в подворотне сторожей, закутанных даже летом в мохнатые тулупы...
Так вспоминал Киев, Крещатик лейтенант Керженце «В окопах Сталинграда», лежа под дождиком в лопухах на берегу Донца, в ожидании, пока его саперы заминируют берег...
Разметало нас тогда, киевлян, по всем фронтам, от Петсамо до Севастополя, и никто из нас не знал, встретимся ли мы когда-нибудь с киевскими каштанами и будем ли считать звезды, лежа на днепровских откосах, и возвращаться по затихшему ночному Крещатику...
Мне повезло. Я вернулся. И квартира моя (моя ли?) в самом центре, самом сердце города, на Крещатике.
А каким он был, Крещатик...
Скажем прямо, глядя сейчас на довоенные открытки, в особый восторг не приходишь - улица как улица, ну чуть пошире других, дома как дома, четырехэтажные, зелень довольно жалкая, посредине трамвай...
Скажи нам это в 20-30-е годы, мы бы глотку перегрызли. Улица как улица? А где вы видали такие тротуары, такой ширины? Незавидные дома? А в начале улицы три восьмиэтажных дома, бывшие банки? А Бессарабка, Крытый рынок? А трамвай? Первый в России, и вагоны длинные, четырехосные, с тремя площадками, сиденья плетеные. Да что вы, ума лишились?
Да, мы влюблены были в свой Крещатик. И если не было в нем собой красоты, то какой-то шарм южной улицы был. По вечерам не протолкнешься. «Пошли на Крещатик?» - говорили мы друг другу и слонялись по нему взад и вперед, толпясь у кинотеатров (пойти или не пойти на четвертую серию «Акул Нью-Йорка» или отложить на субботу?), грызя семечки, поглядывая на девиц. Красивые, черт возьми, киевлянки... А киевлянки ходили в каких-то ситцевых платьицах, ни помады, ни бус, ни колец, ни сережек (упаси Бог, из комсомола выгонят!), а мы, мальчишки, в юнгштурмовках (военного образца, а-ля Тельман) и кепчонках, задранных по-ленински» назад. Серенькая, в общем, толпа, ничего яркого, броского. Появившиеся в тридцатых годах клетчатые ковбойки поражали своей сногсшибательной пестротой и экстравагантностью.
Сейчас он другой, совсем другой... На месте взорванного (кстати, нами, а не немцами, как писалось раньше, чтоб еще больше очернить захватчиков) вырос новый (по кирпичику, по кирпичику - писатели, и академики вносили свой вклад...) - безвкусный, шикарный, немного шире прежнего, а теперь - о счастье! - заросший каштанами и липами (сажали сразу взрослые), заслоняющими своими кронами все эти башенки и арочки «обогащенной» архитектуры сталинских времен. С надеждой и упованием смотрю я на первые признаки плюща на Крещатике (о! французские домики!) - годик-другой - и станет он красивейшей улицей в мире.
Источник:Виктор Некрасов. «Записки зеваки». (В серии «Мой 20-й век»). М., 2003
Пришли и сказали мы...
Трагедия Бабьего Яра известна. Хосу только подчеркнуть - это было первое столь массовое и в столь сжатый срок сознательное уничтожение людьми себе подобных. Сто тысяч за три дня! Разве что Варфоломеевская ночь может сравниться - там было убито до тридцати тысяч гугенотов. Хиросима и Нагасаки уже потом.
Бабий Яр - это старики, женщины, дети. Это беспомощные. Люди покрепче, помоложе, и не только евреи, нашли здесь свой удел уже позже - немцам понравился этот Яр.
Потом немцы ушли. Пытались скрыть следы своих преступлений. Но разве скроешь... Заставляли военнопленных сжигать трупы. Складывать в штабеля и сжигать. Но всего не сожжешь.
Потом овраг замыли.
В 1961 году произошла катастрофа. Прорвало дамбу, сдерживавшую намытую часть Бабьего Яра. Миллионы тонн так называемой пульпы устремились на Куреневку. Десятиметровый вал жидкого песка и глины затопили трамвайный парк, снес на своем пути прилепившиеся к откосам оврага домишки, усадьбы. Было много жертв.
Следов разрушения уже не видно. Дамбы восстановлены, укреплены, на месте прорыва - широкая автомобильная дорога; где был трамвайный парк, нынче многоэтажные здания.
Ничто уже не напоминает того, что здесь было. А у гранитного камня всегда цветы. И летом, и зимой. Мы тоже положим свой букетик. Каждый год 29 сентября сюда приходят люди с венками и цветами.
...1966 год... Двадцать пятая годовщина. И несколько человек, среди них один даже коммунист, обратились к толпе с речами, нигде не проверенными, нигде не утвержденными. Коммунистом этим был я...
Говорил в тот день и Иван Дзюба, человек, о котором в двух словах не скажешь, - писатель, умница, из тех, кто никого не боится, а поэтому и не любимый начальством всех сортов. Одна из наиболее ярких фигур Украины 60-х годов.
Его речь, на мой взгляд, это образец того истинного интернационализма, за который потом Дзюбе досталось, хотя в обвинениях против него он стал именоваться «украинским буржуазным националистом».
Начал он со слов:
«Есть предметы, есть трагедии, перед безмерностью которых любое слово бессильно и о которых больше скажет молчание - великое молчание тысяч людей. Может быть, и нам подобало бы тут обойтись без слов и молча думать об оном и том же. Однако молчание много говорит только там, где все, что можно сказать, уже сказано. Когда же сказано еще далеко не все, когда еще ничего не сказано - тогда молчание становится сообщником неправды и несвободы. Поэтому мы говорим, и должны говорить, где можно и где нельзя, используя всякий из случаев, которые представляются нам так нечасто.
И я хочу сказать несколько слов - одну тысячную часть из того, о чем сегодня думаю и что мне хотелось бы тут сказать. Я хочу обратиться к вам как к людям - как к своим братьям по человечеству. Я хочу обратиться к вам, евреям, как украинец - как член украинской нации, которой я с гордостью принадлежу.
Бабий яр - это трагедия всего человечества, но произошла она на украинской земле. И поэтому украинец не имеет права забывать о ней так же, как и еврей. Бабий Яр - это наша общая трагедия, трагедия прежде всего еврейского и украинского народов».
И закончил словами:
«Мы должны всей своей жизнью отрицать цивилизованное человеконенавистничество и общественное хамство. Ничего более важного, чем это, сейчас для нас нет, ибо иначе все
общественные идеалы утратят свой смысл.
Это наш долг перед миллионами жертв деспотизма, это наш долг перед лучшими людьми украинского и еврейского народов, которые призывали к взаимопониманию и дружбе, это наш долг перед украинской землей, на которой нам вместе жить, это наш долг перед человечеством».
Так закончил свою речь Дзюба. А вскоре появилась милиция и вежливо попросила всех разойтись. Не за эту ли вежливость и досталось потом начальнику милиции? Между прочим, кроме него не поздоровилось еще и другому человеку, сном и духом не ведавшему о происшедшем, - директору киностудии документальных фильмов. Несколько моих друзей из той самой студии на «сионистком сборище» присутствовали и даже попытались кое-что зафиксировать на кинопленку. У них тут же ее отобрали. А директора сняли с работы.
Меня же, коммуниста, вывали на партбюро... Бог ты мой, сколько раз вспоминали мне потом этот Бабий Яр. И у бесчисленных партследователей, с которыми свела меня судьба, и на парткомиссиях, и на бюро райкомов, горкомов, обкомов... «Расскажите, что у вас там произошло, в Бабьем Яру!». А ничего не произошло, просто я сделал то, что должны были сделать вы - райкомы, горкомы, ЦК - в день двацатипятилетия гибели ста тысяч, как вы теперь говорите, «советских граждан», прийти и сказать то, что вместо вас сказал я - будет здесь памятник! - что сказал Дзюба - пора положить конец этой позорной вражде. Вы не пришли - не хотели, забыли, - пришли и сказали мы...»
Источник:Виктор Некрасов. «Записки зеваки». (В серии «Мой 20-й век»). М., 2003
Составление, перевод В.Г. КРИКУНЕНКО
ГУК г. Москвы Библиотека украинской литературы
15 июня 2011 г.
Наш сайт: http://www.mosbul.ru
Наша электронная почта: іЦя електронна адреса захищена від спам-ботів. вам потрібно увімкнути JavaScript, щоб побачити її.
На світлинах: Виктор Некрасов. В. Некрасов. Фото из домашнего архива.