Информ-блок, посвященный 100-летию со дня рождения русского писателя
Виктора Платоновича НЕКРАСОВА
(1911-1987)
Встречи
От Крещатика до площади Кеннеди…
Проходя таинственным Пассажем, этим урбанистическим и вместе с тем лиричным ручейком Крещатика, я всегда останавливаюсь у трогательной мемориальной доски в честь Виктора Некрасова - работы его друга, также фронтовика Валентина Селибера. Создатель бессмертной книги «В окопах Сталинграда» словно вышел из кровопролитного боя. Усталое лицо, остаток сигареты - этой его спутницы в изломах судьбы и, конечно же в испытаниях той обороны, силуэты Софии, Эйфелевой башни, Мамаева кургана... Здесь, в сердце Киева, доблестный ветеран войны и страстотерпец мира жил с 1950 по 1974 гг. Лаконичный и строгий скульптурный портрет писателя-воина как бы объемлет его путь. От заслуженной славы - за лучшие строки о минувшей войне до вынужденной эмиграции - за свободомыслие. В дни новой эры Украины великий киевлянин, конечно же, стремился возвратиться домой, но не успел...
«Вика, как тебе в Париже?» - выдохнул как-то, в годы изгнания баталиста-сталинградца, поэт - зная, что Виктор Платонович оказался во Франции, и не ведая, как складывается там его планида. Ведь поддерживать переписку с опальным лауреатом Сталинской премии, с честнейшим летописцем решающей битвы Отечественной войны отваживались немногие. Знаменитые книги были изъяты из библиотек. А приезжавшие иногда в Париж, в рамках официоза, литераторы и иные деятели из украинской столицы, так или иначе, остерегались встречаться с мятежной «персоной нон-грата». Понимая, что и здесь, на чужой земле, может присутствовать пресловутое «недремлющее око». Кажется, лишь Василь Быков, Виктор Конецкий и Вячеслав Кондратьев достаточно открыто позволили себе бросить вызов такой возможной опасности.
И вот в этой обстановке неприятия и глухой анафемы Валентину Селиберу, в конце семидесятых годов, удалось фактически конспиративно встретиться здесь, вдалеке, с любимым старшим товарищем. Как это произошло, какими в его памяти остались эти благословенные недели? В тихой квартире Валентина Евгеньевича, в доме Союза художников на Печерске, в окружении книг Виктора Платоновича, когда-то сердечно подаренных другу, мы как бы воссоздаем контуры необыкновенной поездки.
- Как и многие фронтовики, я был влюблен в появившуюся в журнале «Знамя» повесть Виктора Некрасова о Сталинграде и испытывал гордость, что замечательная книга удостоена высшего признания, а ее автор обитает в родном Киеве, - вспоминает Валентин Евгеньевич. - Ведь фактически страницы «Окопов» где с абсолютной правдой вставали будни тяжелых этих боев, но впервые говорилось, что на войне были не только герои без страха и упрека, а порою и штибные карьеристы, не щадившие крови и жизни солдат. И это были вдохновляющие глотки совестливости и антилакировки, пример смелости и в литературе.
Словом, я принадлежал к пока заочным поклонникам некрасовского таланта. Интерес к личности Виктора Платоновича усиливался во мне еще и тем, что я узнал - по первоначальной специальности он - архитектор. Дело в том, что по окончании, после возвращения с войны, Киевского художественного института по разделу скульптуры, я задумал однажды создать памятник Льву Толстому. Подобный проект всегда осуществляется во взаимодействии с архитектором, и мне представлялось заманчивым, если бы Виктор Платонович заинтересовался моей идеей и согласился участвовать в ее выполнении в таком качестве. Наверное, замысел такого образа не оставит писателя, не чуждого архитектуре и в сущности проложившего зримый мост между толстовскими «Севастопольскими рассказами» и такой же чистой своей повестью о битве на Волге, будто светящейся любовью к солдату, равнодушным к моей идее, - предвкушал я встречу с ним. Эскизы были прорисованы. Узнав адрес Виктора Платоновича, я без всякого предупреждения, как говорится, по простоте душевной, поднялся к его квартире. Дверь открыл он сам и без каких-то расспросов пригласил меня в дом. Доброжелательно и даже с увлечением выслушал мой спич, сказав, однако, что архитектурными работами он сейчас не имеет возможности заниматься. Но от содействия не отстранился, тут же позвонив архитектору А. Милецкому и отрекомендовав меня и мое предложение. Милецкий меня вскоре принял. Сказал, что просьба Виктора Платоновича для него лучшее напутствие, и мы начали работать. Долго ли коротко, через некоторое время я под девизом отправил запечатанные бумаги на конкурс в Москву. Проект не получил поддержки. Позже, на фотоснимке в газете, я совершенно случайно узрел готовый монумент, весьма похожий на мой и лишь иначе развернутый....
Но связь с Виктором Платоновичем на этом визите не прервалась, чем-то я, видимо, глянулся ему. Жил я тогда на Бассейной. И вот Некрасов стал иногда звонить мне, приглашал на прогулки по Киеву. Разумеется, я с несказанным удовольствием присоединялся к нему. Мы бывали не раз на Владимирской, в ее начале, и Виктор Платонович показывал памятный балкон, на котором его младенцем закаляли. Эта методика его мамы, врача Зинаиды Николаевны Некрасовой, каким-то образом закалила и душу... Поднимались несколько раз по Кругло-Университетской, к раскидистому дереву, которое ему нравилось. Иногда бродили улочками Подола, шли за Днепр. В Пассаже, откуда проистекал путь, он предложил мне как-то поднять голову вверх и всмотреться в изваяния над верхними этажами домов, прелесть и смысл которых вокруг никто обычно не замечает, хотя это классические сюжеты. Касался работ Владислава Городецкого, но легенды о его «доме с приведениями» (а я вырос на Банковой и знал это строение с детства) мы почему-то не обсуждали. Теперь я, пожалуй, вправе сказать, что в такие обычно утренние часы Виктор Платонович как бы накапливал сюжеты и подробности для «Городских прогулок», в последующем ставшими «Записками зеваки». Они придут к нам так непоправимо поздно...
- С Андреевским спуском связан знаменитый очерк Виктора Платоновича «Дни Турбиных», послуживший в сущности импульсом к киевскому возрождению Михаила Булгакова. Вы, Валентин Евгеньевич, были, кажется, его спутником в этом открытии?
- Действительно, мы несколько раз вместе ходили к «зданию постройки изумительной» по Андреевскому спуску, 13, где сейчас расположен мемориальный музей Мастера. Тайну этого тогда жилого дома Некрасов разгадал, очевидно, первым, но что-то о юности Булгакова в этих стенах уже знал, очерк внутренне был как бы проторен. Вместе с ним мы, по приглашению хозяйки дома Инны Васильевны Кончаковской, дочери строительного инженера Листовничего, у которого Булгаковы снимали квартиру, с волнением осматривали изразцы печи, описанной в «Белой гвардии». Надписей на них, встающих в романе, понятно, не было. Обозревали проем между домами, куда Николка Турбан (второе «я» Николая Булгакова, в будущем выдающегося бактериолога) «уронил» пистолет. Естественно, вставал и образ Василия Павловича Листовничего, погибшего от рук революционной власти. Ведь он был заключен в Лукьяновскую тюрьму. Потом заключенных погрузили на баржи, и Листовничий, при попытке побега, был, очевидно, застрелен в водах Днепра... Он, по словам дочери, был не совсем таким, как в романе. Помню некоторое изумление Инны Васильевны, когда Виктор Платонович сказал - Миша Булгаков, тот самый фрондер в юности, а затем врач-венеролог в этом же доме, стал великим писателем. Но всего из картин этих посещений я тут не перескажу, лучше заново прочесть очерк Виктора Платоновича, воссоздающий и детали открытия, и черты первооткрывателя.
- Ваша дружба с Некрасовым длилась в дни его взлетов и в годину невзгод. Наступило тревожное начало 1974 года, когда в квартире Виктора Некрасова в Пассаже был произведен обыск, и это стало началом вынужденного отъезда. Как все протекало?
- В круг обыска целой бригадой сотрудников госбезопасности я не попал, но лишь по счастливой случайности. Я приходил к Виктору Платоновичу весьма часто и был у него накануне того фатального дня. Всех, кто звонил в квартиру в эти часы и дни, задерживали, а телефонные звонки фиксировались... Кольцо вокруг него все сжималось, наступили часы перед отъездом. В аэропорт я не ездил, и понятно почему: все это, естественно, отслеживалось определенным ведомством. Участвовал в прощании с Виктором Платоновичем, в сумятице отвальной, накануне, как оказалось, последнего его маршрута по воспетому им Киеву. Друзей и знакомых, рискнувших появиться в его квартире в горький этот вечер, какой-то мужчина из знакомцев Некрасова непрерывно фотографировал. Полагаю, что в кадр попал и я. Фото этих я, впрочем, не видел. По сегодняшним рассуждениям мне думается, что любезный этот фотограф на самом деле имел отношение к ведомству «глубокого бурения». Наступил следующий день и лишь мысленно я был у самолета, с борта которого Виктор Некрасов простился с Киевом. Переписки между нами не было, и это также объяснимо. Знал, разумеется, что Виктор оказался в Париже. О том, что нам удастся вновь встретиться, я, как вы понимаете, и думать не думал.
Как же это произошло? В каждой случайности есть, очевидно, своя закономерность, - продолжает Валентин Евгеньевич. В первые годы во Францию выехали родители моего двоюродного брата Александра Роквера и, поскольку он родился там, получил с детства французское гражданство. Когда наступила некоторая политическая разрядка, на мое имя стали поступать приглашения от него приехать в гости. Родственные связи служили для этого веским поводом, но девять раз мне отказывали в таком визите. А на десятое по счету приглашение вдруг последовало разрешение. Полагаю, занавес для меня открылся также благодаря случаю. На именины к моей жене, доктору химических наук Наталии Корнелиевне Давиденко (к большому сожалению, ее уже более года нет со мною) пришла однажды ее подруга по службе, вместе с мужем, который, как я позже узнал, был сотрудником КГБ. Присмотревшись к нам и поняв, что, исходя из наших отношений с Наташей, я, несомненно, никак не смогу стать «невозвращенцем», наш новый знакомый, как я полагаю, дал в этом плане какие-то гарантии в отношении меня. И в 1979 году, в начале осени, я оказался в Париже, в квартире Александра и его жены Мартины, коренной француженки. В тот же день отправился на встречу с Некрасовым. Не помню уж каким образом, но ему было извещено о моем приезде и даже обусловлено время и место встречи - у станции метро «Монпарнас». Я прождал его полтора часа, и напрасно. Оказывается, что и Виктор Платонович также примерно такое же время томился у станции, но вблизи другого входа, там их несколько. Вот такая накладка получилась. Огорченный, я вернулся к Рокверам. Мартина принялась разыскивать телефон Виктора Некрасова, а в Париже нет обозначений, не введенных в общий регистр. Искомого номера не было! Тогда ей пришло в голову - «проверить» в этом смысле окрестности. И вот в Ванве, который считается пригородом Парижа, желанный номер телефона все же отыскался. Виктор Платонович проживал здесь в доме на площади Кеннеди. Так, наконец, я услышал его голос. Мы вновь условились о встрече неподалеку от метро «Монпарнас», но в кафе, куда захаживал когда-то Хемингуэй и которое полюбилось и Некрасову.
А на следующий день я оказался в Ванве, у Виктора Платоновича. Квартира была, насколько мне помнится, двухкомнатной, и по расстановке мебели, месту любимых картин и предметов, расположению письменного стола весьма напоминала его квартиру в Пассаже. Кажется, в тот день мы вместе отправились в долгую прогулку по Парижу, продолжает Валентин Евгеньевич. Все складывалось примерно так же, как в Киеве, когда Виктор Платонович с увлечением знакомил своих гостей с родным городом, сокровенные тайны которого, прекрасный неповторимый портрет знал, как никто другой. А теперь он вводил меня в ореол Парижа, достопримечательности которого с немалым притяжением очаровывали его. Но если в Киеве на стене в доме висела карта Парижа, то тут карта Киева. Наши путешествия повторялись несколько раз. Хотя виза была выдана мне на месяц, внеся определенный валютный взнос, за счет Рокверов, ее удалось продлить.
- Наверное, при встречах вы интересовались, что пишет теперь Виктор Платонович?
- Оказалось, что пишет он немало. Узнал я и о том, что Виктор Платонович, вскоре по прибытии во Францию, перенес тяжелую форму аппендицита и едва не умер. Считается, что его спасло и деяние Андрея Синявского - в виде некролога при жизни, а в таких случаях смерть, возможно, отводит косу... Но некрасовских новых строк, включая и «Маленькую печальную повесть» я в Ванве так почти и не прочел. Виктор Платонович предложил мне вместо этого нелегальную для тогдашнего Советского Союза литературу, например, «Слепящую мглу», воспоминания Надежды Мандельштам, другие недоступные в Союзе книги на русском языке. Изо дня в день я приходил к Виктору Платоновичу и в более изолированной комнате погружался в чтение. В эти недели я ближе познакомился и с его названным сыном Виктором Кондаревым. Виктор Леонидович с семьей жил в этом же доме, но в другом подъезде. Мы до сих пор в дружбе... Надо сказать, что Виктор Платонович старался оберегать меня от каких-то нежелательных встреч, и в таких случаях я заранее покидал квартиру на площади Кеннеди или уединялся с книгой в дальнем углу в соседней комнате.
- Наступило время отъезда. Я знаю, что Виктор Некрасов подарил вам тогда несколько объемистых изданий. Как они попали в Киев, вопреки бдительности таможни?
- Книги были достаточно безобидные, в основном, альбомы живописи и других искусств, хотя я провез и подаренную им Библию. Несколько дней Рокверы и их знакомые надписывали тома, чтобы считалось - это их дары. Тем не менее, весь этот ворох литературы вряд ли бы легко пропустили через границу. По совету Виктора Платоновича я дал проводнику вагона сто франков. Книги он аккуратно устроил за какой- то занавеской, и никто к ним не прикоснулся. С Парижем прямым сообщением тогда была связана только Москва, и я с неподъемным грузом имел на перроне хлопоты, так как денег на носильщика у меня не осталось. Перетаскивал книги с места на место.
- Никто в те годы о состоявшейся встрече, кажется, не узнал. А велась ли в дальнейшем переписка?
- Нет, не велась. Я, правда, пытался придумать какой-то зашифрованный вариант, в виде определенных фраз в письмах к Александру, но ничего не получилось. Узнав о кончине Виктора Платоновича, стал работать над мемориальной доской в его память. Разрешение на ее установление, вскоре после снятия «табу» со славного имени, было получено. Мне хочется верить: она напоминает о Киеве Виктора Некрасова и о Керженцеве, двойнике Виктора Некрасова в повести «В окопах Сталинграда», в их любимом Киеве.
Источник: Газета «День».Юрий Виленский. У Виктора Некрасова на площади Кеннеди
В контексте украинистики
Виктор Некрасов и земляки
Вообще же об отношениях В.Некрасова с украинством, с украинской литературой следует говорить не скороговоркой. Когда по запросу народного депутата Украины Г.Алтуняна (бывшего диссидента и узника Гулага) в архивах КГБ была найдена уцелевшая папка в одном из семи мешков конфиската, там обнаружили письмо к Г.Беллю с благодарностью за защиту А.Сахарова и А.Солженицина, письмо к директору Института психиатрии о зверствах врачей над политзаключенными и большое эссе (27 страниц) по поводу ареста И.Дзюбы, "в котором - увлечение смелостью, честностью и принципиальностью молодого украинского критика. Было ли у Некрасова намерение печатать это - непонятно, ведь ни одна советская газета пойти на такое не решилась бы. Вспомним и 23 сентября 1966 года, Бабий Яр, когда выступления И.Дзюбы и В.Некрасова перед людьми получили мировой резонанс, и статью И.Дзюби "Не сдавшийся лжи" в сборнике памяти "О Викторе Некрасове" (К., 1992).
А с какой болью пишет В.Некрасов о сломанных творческих судьбах украинских писателей! "Я думаю, перебираю в памяти, и кажется мне, что в литературе, возможно и в мировой, нет трагедии большей, падение глубже, чем трагедия и падения Павла Тычины... Строки: "Одчиняйте двері - всі шляхи в крові..." пугали. И, как все страшное, притягивали... Очевидно, двадцать седьмой год его сломал. В жизни я не видел более испуганного человека" (809). Приведя анализ стиха "Чувство единой семьи", В.Некрасов делает замечание, что это пишет "умный, все понимающий, хитрый и нечестный даже перед самым собой Леонид Новиченко. Нечестный, так как всему знает цену, с трибуны говорит вот это, а выпив, вероятно же вздыхает: "Эх, Павел Григорьевич. Были вы поэтом, и каким поэтом" (810). А о "замечательном и также раздавленном" Максиме Рыльском В.Некрасов указал, что тот, написав "Моя Москва! Мiй Кремле!", напивался, как никогда, Тычине же было хуже - он не пил. Пишет В.Некрасов и о том, как над М.Рыльским, "тонким, вдумчивым и глубоким человеком", просто издевались, а он стоял придавленный, красивый и седой на трибуне и признавал свои ошибки. "Пошли уже из жизнь два больших поэты. Они умерли задолго до своей смерти. И привела их к преждевременной смерти Коммунистическая партия, та самая, которую они воспевали и членами которой были" (811).
Намного более сложное отношение В.Некрасова к А.Довженко. Сам в молодости актер, замечательный знаток мирового кино, он в статье "Слова "большие и простые" (1959) сознался, что не поверил фильму "Поэма о море". Условную ситуацию, когда председатель колхоза собрал со всего Союза односельчан, еще как-то можно воспринять; поразила же В.Некрасова условность героев. На фоне замечательного днепровского пейзажа и новостроек передвигались условные люди, которые символизировали определенные идеи, люди, которые почти ничего не делали, но много говорили, точнее, рассуждали на условно-публицистическом языке автора. Писателю предъявили обвинение не просто в предубежденности к фильму А.Довженко, а в подрыве самых основ искусства социалистического реализма.
В 1978 году вышли записки В.Некрасова "С обеих сторон стены", где Берлинская стена - это символ размежевания систем, а не людей. Повесть "Саперлипопед, или если бы и если бы и во рту выросли грибы" (1983) была напечатана уже в постперестроечные времена. Произведения такого плана - а если бы не промахнулась Фанни Каплан, а если бы у Наполеона под Ватерлоо не было насморка и подобное - это альтернативная история. Так вот в повести Некрасов размышляет, как бы сложилась жизнь, если бы в 1915 году его семья не возвратилась в Россию: был бы он архитектором, или, возможно, писателем, писал бы произведения "под Пруста", встречался бы с советскими авторами в парижских кофейнях. А возможно, стал бы официальным классиком, ведь Сталинская премия была пропуском в рай, и сам А.Корнейчук назначил бы его членом президиума Союза писателей. Вообще же свое отношение к А.Корнейчуку В.Некрасов выражает во многих произведениях. Именно А.Корнейчук и В.Василевская были особенно доверенными лицами Н.Хрущева, о всем, что происходило в культурной жизни Украины, он узнавал от них. Интересно описывает В.Некрасов попытки "приручить" его, сделать из него "нормального" советского писателя, но вершиной произведения можно считать фантасмагорическую сцену - сам Сталин вызвал к себе писателя, чтобы поздравить с премией своего имени. Понравилась ему повесть тем, что автор не "зализывал задницу генсеку", писал правду. Двухдневная сюрреалистическая попойка с вождем выписана так зримо, с такими точными деталями, что большинство читателей восприняли ее как реальный факт. Можно даже поверить словам Сталина, который раскаивается: "С писателями плохо. Лучших пересажал, а новые - куда им до них? Может, подкрутить их, дать команду Жданову?" Особенно же "играет" текст, когда Сталин вызвал из Киева Н.Хрущева, чтобы выстроил лауреату на берегу Днепра дачу и особняк, как у Корнейчука. "А как там Украина? Как указания выполняете?" - грозно спросил Хрущева. Тот залез в карман, извлек бумажку и начал докладывать. Сталин: "Видел? Пятидесятимиллионная республика, а у него вся в боковом кармане. Ну и даешь ты, Никита!"
Кстати, в повести есть маленький трактат "Что же такое советский писатель?". На мысль В.Некрасова, это 1) верные автоматики (выражение Хрущева) литературы. Воспевают, призывают, прокладывают, вдохновляют, воспитывают, ведут... Основной стимул - блага жизни. Циничные. Продажные. Умеют поторговаться; 2) основная масса писателей. Всему знают цену. Голосуют, а дома отплевываются. Тиражи скромнее, но жить можно. Кое-кто пишет для тех, кто умеет читать между строк. Существуют среди этих писателей и правдоискатели. Они говорят правду, не всю, конечно, но врать и лакировать не будут.
Еще одну группу советских писателей, по Некрасовым, представляют те, кому врать надоело. Таких выгоняют из Союза, из Союза ССР, сажают.
Себя В.Некрасов отнес к промежуточному типу - между правдоискателями и теми, кому надоело врать. Что же, скромность его не оставила и в эмиграции.
Когда в конце 80-х в журналах появились публикации произведений В.Некрасова, написанных после 1974 года, прочитали мы и некоторые воспоминания людей, которые голосовали за лишение его членства в Союзе писателей, и тех, с кем у него было лишь "шапочное знакомство". В этих воспоминаниях писатель возникает как enfant terrіble; он поражает своей непосредственностью, веселостью и отчаянностью. "Он (Некрасов. - А.Ш.) вбирал жизнь во всех ее деталях, был ее ценителем. Он все замечал, видел, слышал и искренне стремился поделиться этим с читателем", - справедливо отмечал К.Ваншенкин, но он ошибался, когда утверждал, будто в Париже В.Некрасов утратил точность деталей в изображении состояния духа. Не хватило ему, дескать, запаса художественной памяти.
Чтобы понять ошибочность мысли К.Ваншенкина, следует лишь прочитать "Маленькую печальную повесть". Печальная она потому, что герои - трое друзей - проходят проверку (для В.Некрасова - высочайшую!) на дружбу и один из них не выдерживает ее. События изображены с такой правдивостью, особенно периода восьмидесятых, что кажется, будто автор и не выезжал из страны. "Это повесть не автобиографическая, как большинство его книжек. Это редчайший случай обособления героев от автора в творчестве В.Некрасова", - пишет А.Берзер. Человек, для которого фронтовая дружба была святой, высочайшим критерием, и в мирное время придерживалась "кодекса чести", где на первом месте - мужская дружба.
...Первого сентября 1987 года в "Московских новостях" появилась статья, автор которой - Вячеслав Кондратьев - не побоялся прямо сказать, что книги В.Некрасова принадлежат к золотому фонду советской литературы о войне и их следует как можно быстрее издавать в Союзе. Друзья из радио "Свобода" принесли эту газету в больницу, где к тому времени находился писатель. Он прочитал и от радости заплакал. А третьего сентября В.Некрасова не стало. Некролог, который написал Василь Быков, в "Литературной газете" не поместили. Свой отзыв на смерть коллеги удалось опубликовать 13 сентября в "Московских новостях" Г.Бакланову, Б.Окуджаве, В.Лакшину, В.Кондратьеву. Е.Лигачов поднял по этому поводу страшный шум, газету едва не закрыли, но редактора Е.Яковлева защитил сам М.Горбачев... А Украина? Было тихо в заповеднике застоя, болоте имени Щербицкого...
Когда Вячеслав Кондратьев в Париже читал маленькую повесть В.Некрасова "Праздник, который всегда и со мной", он понял, что так написать об этом городе мог только изгнанник, которому дороги назад, домой, уже нет. И вспомнил, что тяжелейшим днем для В.Некрасова в течение всех лет эмиграции было 9 мая (Европа празднует Победу 8 мая), когда он целый день мог блуждать Парижем, чтобы встретить кого-то из фронтовиков, с которым можно было бы вспомнить войну. И не встречал...
Источник: Журнал «Слово і час». Анатолий Шпиталь. ВИКТОР НЕКРАСОВ: ПО ТУ СТОРОНУ СТЕНЫ
Составление, перевод В.Г. КРИКУНЕНКО
ГУК г. Москвы Библиотека украинской литературы
15 июня 2011 г.
Наш сайт: http://www.mosbul.ru
Наша электронная почта: іЦя електронна адреса захищена від спам-ботів. вам потрібно увімкнути JavaScript, щоб побачити її.
На світлинах: Виктор Некрасов. В. Некрасов в своей комнате.