Целых десять лет (1847 - 1857) пришлось провести на территории Оренбургского края и частично в самом Оренбурге великому украинскому поэту Тарасу Григорьевичу Шевченко.


“Воистину народный поэт”, - писал о нем Максим Горький, относя Тараса Шевченко, наряду с Александром Пушкиным и Адамом Мицкевичем, к “людям, воплощающим дух народа с наибольшею красой, силой и полностью”. Сам Шевченко говорил о себе: “История моей жизни составляет историю моей родины”. Гениальный сын украинского народа, впитавший в себя все его исторические воспоминания, думы и чаяния, Шевченко с необычайной силой отразил их в своей поэзии, пронизав ее пламенной ненавистью к царям, помещикам и ко всем угнетателям трудящихся.

Произведения Шевченко (как печатные, так в особенности те, которые, не будучи пропускаемы цензурой, распространились в рукописях), а также его сатирические рисунки имели огромное революционизирующее значение. Правительство Николая I понимало всю опасность для себя “мужицкого поэта” и ждало только удобного предлога, чтобы расправиться с ним. Таким предлогом было вхождение поэта в так называемое Кирилло-Мефодиевское братство.

 

Арестованный в Киеве 5 апреля 1847 г., Шевченко под караулом был отправлен в Петербург и заключен в Петропавловскую крепость. Шеф жандармов доложил царю, что Шевченко “сочинял стихи на малороссийском языке самого “возмутительного содержания”. Объявленный 30 мая 1847 г. “высочайший” приговор гласил: “Художника Шевченко за сочинение возмутительных и в высшей степени дерзких стихотворений, как одаренного крепким телосложением, определить рядовым в Оренбургский отдельный корпус, с правом выслуги, поручив начальству иметь строжайшее наблюдение, дабы от него, ни под каким видом, не могло выходить возмутительных и пасквильных сочинений”. К этому приговору Николай собственноручно добавил: “Под строжайший надзор с запрещением писать и рисовать”.

 

Поэту в то время было 33 года. Катастрофа разразилась над ним в ту пору, когда он был полон самых широких творческих замыслов, и потому приписка царя-инквизитора поражала поэта, можно сказать, в самое уязвимое место его существа. И все же, как и подобает революционеру, он встретил приговор с мужественным спокойствием.

 

30 мая 1847 г. Шевченко был отправлен из Петербурга “под присмотром” фельдъегеря. В повести “Близнецы” (отчасти автобиографической) он так отразил свои впечатления от заволжских степей и от самого Оренбурга, куда он был доставлен 9 июня: “Переправясь через Волгу, я в Самаре только пообедал и сейчас же выехал, и после волжских прекрасных берегов передо мною раскрылась степь... Первая станция от Самары была для меня тяжела, вторая легче, и глаза мои начали осваиваться с бесконечными равнинами.

 

В первые три переезда показались еще кое-где вдали неправильными рядами темные кустарники в степи по берегам речки Самары. Наконец, и те исчезли. Пусто, хоть шаром покати. Только - и то местах в трех - я видел: над большой дорогой строятся новые переселенцы... Проехавши город Бузулук, начинают на горизонте в тумане показываться плоские возвышенности Общего Сырта и, любуясь этим величественным горизонтом, я незаметно въехал в Татищеву крепость. Я отдал подорожную смотрителю, а сам остался на улице, и пока переменяли лошадей, я припоминал “Капитанскую дочку”, и мне как живой представился грозный Пугач в черной бараньей шапке и в красной епанче, на белом коне... Солнце только что закатилось, когда я переправился через Сакмару, и первое, что я увидел вдали, это было еще розового цвета огромное здание с мечетью и прекраснейшим минаретом. Это здание, недавно воздвигнутое по рисунку А. Брюллова, называется здесь Караван-Сарай. Проехавши Караван-Сарай, мне открылся город, то есть земляной высокий вал, одетый красноватым камнем, и неуклюжие сакмарские ворота, в которые я и въехал в Оренбург.

 

На мой взгляд, в физиономии Оренбурга есть что-то антипатичное, но наружность иногда обманчива бывает, и я лучше сделаю, если не буду вам писать о нем, пока к нему не присмотрюсь”. Это - из письма героя повести по прибытии его в Оренбург. Ниже в повести сообщается, что “один вид Оренбурга наводил на него сон”.

 

Оренбург тех времен и не мог произвести иного впечатления. Это был захолустный и скучный окраинный город. Населения в нем было не более 10—15 тысяч, причем добрую половину его составляли гарнизон, казаки, отставные солдаты. В той же повести читаем, как герой ее “идет по большой улице и ему встречаются эполеты да каски, каски да эполеты, казаки да солдаты, солдаты да казаки, даже бабы ходят по улице в солдатских шинелях...”. Гражданское население состояло главным образом из мещан, промышлявших торговлей и ремеслами. “Высшее” общество было представлено малокультурным офицерством, военными чиновниками и купечеством, ведшим хищническую торговлю с Средней Азией. Все крупные здания, кроме красивого Караван-Сарая (построенного при Перовском подневольным трудом башкир), имели уныло-казарменный вид. Благоустройством город не отличался. Не радовали и окрестности. В досужие часы герой повести Савватий Сокира обычно “сидит на горе и смотрит на Урал и на рощу за Уралом, и за рощей на меновой двор, а за двором степь и степь, хоть и не смотри, далее Ничего не увидишь, а он все смотрит, да о чем-то думает... Однажды он, скуки ради, посетил Каргалу. “Все же таки, - думал он, - село, следовательно, не без зелени”. И представьте его разочарование: дома, ворота да мечети, а зелени только и есть, что крапивы кусточки под забором, а вонь такая, что он не мог и чаю напиться. Вот тебе и село!”

 

В Оренбурге жила тогда небольшая группа интеллигентных украинцев. Среди них был Федор Лазаревский, Служивший чиновником в Оренбургской пограничной комиссии. Неоднократно бывал здесь и брат его Михаил Лазаревский, служивший в Петербурге, но тесно связанный с Оренбургом. За время 10-летней ссылки поэта оба брата оказали изгнаннику немало услуг и стали близкими его друзьями.

 

В своих воспоминаниях о Шевченко М. Лазаревский сообщает: “Жандарм привез его в июне 1847 года, ночью, прямо в ордонансгауз, где Шевченко провел ночь на голом полу. Утром его принял комендант Лифлянд и отправил его в казармы 3-го Оренбургского линейного батальона. Земляки его тотчас отправились в казармы и выпросили его к себе на квартиру. Встреча с Шевченко была замечательна: и он, и окружавшие его плакали, не знаю от горя, или от радости, что увидели своего родного поэта. Целый день он провел в кругу земляков, пел народные песни, читал кое-что из своих стихотворений, был, по-видимому, не особенно грустен; но заметно было, что он многое скрывал в душе и хотел, на зло судьбе, быть выше ее”. Федор Лазаревский, с своей стороны, вспоминал, что, придя в казармы, он застал поэта лежащим ничком в одном белье на нарах и углубленным в чтение библии - единственной книги, которую попечительное начальство считало возможным предоставить к услугам “грамотного арестанта”.

 

Несомненно, что общество симпатизировавших Шевченко земляков значительно скрасило бы жизнь ссыльного поэта, если бы он был оставлен в Оренбурге. Но военный губернатор (он же командир отдельного Оренбургского корпуса) генерал Обручев на другой день по прибытии Шевченко в Оренбург отдал распоряжение о зачислении его в 5-й линейный батальон, расположенный в Орской крепости. “Дня через три,- читаем в воспоминаниях М. Лазаревского, - его одели в солдатское платье. Когда он примерял брюки, и мундир и шинель, ему представилось все его будущее, и у него хотела выкатиться слеза, но он сумел удержать свои чувства в казарме”.

 

14 июня 1847 г. “рядовой” Шевченко был отправлен этапным порядком в Орскую крепость. Поэту не раз потом пришлось проделать этот трехсотверстный путь, и он имел возможность хорошо приглядеться к этой части Оренбургского края. Его поражали унылость и заброшенность встречавшихся селений, а также крайне низкий жизненный уровень их обитателей, несмотря на весьма благоприятные природные условия: “А какая благодатная земля! Какие роскошные луга и затоны уральские! И что же? Поселяне из города лук получают”.

 

Отрадное впечатление произвела на Шевченко лишь Островная, заселенная выходцами из родной ему Украины, сохранившими в оренбургской степи свои хозяйственно-бытовые навыки и эстетические вкусы: “Подъезжая ближе к селу, ему, действительно, представилась малороссийская слобода: те же вербы зеленые, и те же беленькие в зелени хаты, и та же девочка в плахте и полевых цветах гонит корову. Он заплакал при взгляде на картину, так живо напомнившую ему его прекрасную родину”.

 

Понравился поэту своеобразный горный пейзаж, который открылся его взорам в Губерле (предпоследней станции перед Орской крепостью). Савватий Сокира, ездивший из Оренбурга в Орскую крепость и останавливавшийся в Губерле, в письме к родителям писал, что он “гулял в губерлинской роще и любовался окружающими ее горами, чистой речечкой Губерлей, прорезывающей рощу и извивающейся около самых казачьих хат”, а покинув “живописную Губерлю”, несколько часов подымался “извилистой дорогою на Губерлинские горы”, где “у памятника, поставленного в горах, на дороге, на память какого-то трагического происшествия”, напился “прекраснейшей родниковой воды”.

 

Зато тем более мрачное впечатление произвела на поэта Орская крепость, которая была типичным подобием “военных поселений”, создававшихся когда-то по замыслам Аракчеева. “А вот и Орская белеет (читаем далее в повести “Близнецы”), - сказал ямщик как бы про себя. - Так вот она, знаменитая Орская крепость! - почти проговорил я, и мне сделалось грустно, невыносимо грустно, как будто меня бог знает какое несчастье ожидало в этой крепости, а страшная пустыня, ее окружающая, казалась мне разверстою могилой, готовою похоронить меня заживо... Подъезжая ближе к крепости, я думал (странная дума), поют ли песни в этой крепости, и готов был бог знает что прозакладывать, что не поют. При такой декорации возможно только мертвое молчание, прерываемое тяжелыми вздохами, а не звучными песнями. Подвигаясь ближе и ближе по широкому, едва зеленью подернутому лугу, я ясно уже мог различать крепость: белое пятнышко - это была небольшая каменная церковь на горе, а красно-бурая лента - это были крыши казенных зданий, как-то: казарм, цейхгаузов и прочая.

 

Переехавши по деревянному, на весьма жидких сваях, мостику, мы очутились в крепости. Это обширная площадь, окруженная с трех сторон каналом аршина в три ; шириною да валом с соразмерною вышиною, а с четвертой стороны - Уралом. Вот вам и крепость. Недаром ее киргизы называют Яман-кала. По-моему, это самое приличное ее название... Вот что оживляло первый план этой сонной картины: толпа клейменых колодников, исправлявших дорогу для приезда корпусного командира, а ближе к казармам на площади маршировали солдаты”.

 

Более подробное описание Орской крепости, как она выглядела изнутри, находим в начале повести “Несчастный”: “Крепость Орск как нельзя более в гармонии с окружающей ее местностью. То же однообразие и плоскость. Только и отделяется немного от общего колорита крепости эта небольшая каменная церковь на горе, заметьте, на Яшмовой горе. Под горою, с одной стороны, лепятся грязные татарские домишки, а с другой стороны, кроме таких же грязных домиков, -инженерный двор, с казематами для каторжников. Против инженерного двора длинное низенькое бревенчатое строение с квадратными небольшими окошками,- это батальонные казармы, примыкающие одним концом к деревянному, сараю, называемому экзерцис-гауз, а другим концом выходящие на четырехугольную площадь, украшенную новою каменною церковью и обставленную дрянными деревянными домиками”.

 

22 июня Шевченко был доставлен в Орск, а 23-го зачислен в “списочное состояние” батальона и определен в роту. Началась “мрачная, монотонная десятилетняя драма николаевской солдатчины, утомительной муштры, всяческих издевательств”. Поэта глубоко возмущала и оскорбляла бессмысленно-унизительная формалистика казарменного режима. “Какая бесконечная и отвратительная эта пригонка амуниции!..—писал потом Шевченко в своем “Дневнике”: - Трудно, тяжело, невозможно заглушить в себе всякое человеческое достоинство, стать на вытяжку, слушать команды и двигаться, как бездушная машина”.

 

По свидетельству М. Лазаревского, “батальонный командир майор Мешков (из солдат) показал над ним всю силу своей власти... Он не любил Шевченко за его непреклонность характера, за то, что он не умел и не хотел никому кланяться, и водил его каждый день вместе с другими на ученье, где Шевченко учился шагистике и ружейным приемам. Шевченко несколько раз сидел, по милости Мешкова, на гауптвахте...”

 

В “высочайшем” приговоре определение Шевченко в рядовые было мотивировано лицемерной ссылкой на его “крепкое телосложение”. Но вскоре по прибытии в Орскую крепость здоровье поэта стало сдавать. Помимо кошмарных условий казарменной обстановки, давала себя знать непривычка к суровому восточному климату, представлявшему такой резкий контраст с благодатным югом Украины. С наступлением осени и зимы Шевченко стал страдать ревматизмом, к которому присоединилась затем цинга. Но, видимо, из чувства солидарности с солдатской массой, поэт не желал пользоваться теми льготами по строевой службе, которых он мог бы добиться на основании своего болезненного состояния. “Не было, однако же, - вспоминал он потом, - и того, не в похвалу будь сказано, чтобы я прятался под кровом стонов и воздыханий. В этом случае я никогда не искал медицинского пособия. С трепетным замиранием сердца я всегда фабрил усы, облачался в бронь и являлся пред хмельно-багровое лицо отца-командира сдать экзамен в пунктах, ружейных приемах и в заключение выслушать глупейшее и длиннейшее наставление о том, как должен вести себя бравый солдат и за что он обязан любить бога, царя и своих ближайших начальников, начиная с дядьки и капрального ефрейтора. Гнусно! Отвратительно! Дождусь ли я тех блаженных дней, когда из памяти моей испарится это нравственное безобразие?”

 

История знает немало поэтов и художников, бывших в изгнании, но никому из них, кроме Шевченко, не запрещалось изливать тоску и горечь изгнания самым естественным для них способом - пером на бумаге и кистью на холсте. Шевченко лишен был этого элементарного права, и это причиняло, ему невыразимые страдания. “Отнять благороднейшую часть моего бедного существования! - возмущенно писал он в своем дневнике. - Трибунал под председательством самого сатаны не мог бы произнести такого холодного нечеловеческого приговора. А бездушные исполнители приговора исполнили его с возмутительной точностью.

 

Август-язычник, ссылая Назона к диким, гетам, не запретил ему писать и рисовать. А христианин запретил мне то и другое”.

 

Запрет рисовать был для Шевченко тем более тягостным, что орские впечатления давали ему обильный и интересный материал для живописных зарисовок. В письме к В. Репниной он писал из Орска: “А здесь так много нового, киргизы так живописны, оригинальны и наивны, сами просятся под карандаш, - и я одуреваю, когда смотрю на них. Местоположение здесь грустное, однообразное, тощие речки Урал и "Орь, обнаженные серые горы и бесконечная киргизская степь. Иногда эта степь оживляется бухарскими караванами (на верблюдах), как волны моря зыблющимися вдали и своею жизнью удваивающими тоску. Я иногда выхожу за крепость к Караван-Сараю или меновому двору, где обыкновенно бухарцы разбивают свои разноцветные шатры. Какой стройный народ! Какие прекрасные головы! И какая постоянная важность без малейшей гордости! Если бы мне можно было рисовать, сколько бы я вам присылал новых и оригинальных рисунков, но что делать? Смотреть же и не рисовать - это такая мука, которую поймет только истинный художник”.

 

Что касается запрещения писать, то Шевченко считал, что оно не распространяется на его переписку. Поэтому вскоре же, пользуясь любезным посредничеством Ф. Лазаревского, Шевченко завязывает почтовые сношения с внешним миром. Из Орска он писал письма, кроме В. Репниной, еще одному из украинских друзей - Лизогубу, прося его отвечать по следующему адресу: “В город Оренбург, в пограничную комиссию, его благородию Федору Матвеевичу Лазаревскому с передачею”.

 

В письмах к Лизогубу поэт изливал свою тоску по родине, жаловался на болезни. Нельзя без глубокого волнения читать следующие строки в письме от 11 декабря 1847 г. (в переводе): “Я страшно мучусь, потому что мне запрещено писать и рисовать. А ночи, ночи! Господи, какие они страшные да долгие! Да еще в казармах. Добрый друг мой, голубь сизый! Пришлите ящичек ваш, где есть вся справа (т. е. рисовальные принадлежности; по-видимому, адресат письма был тоже художником. - Н. П.), альбом чистый и хоть одну кисточку Шариона. Хоть иногда посмотрю, - все-таки легче станет. Просил я В. Н. (т. е. Репнину), чтоб прислала мне каких-нибудь книжечек, а теперь и вас прошу, так как кроме библии у меня ни одной буквы”. Интересно, каких именно авторов просил прислать Шевченко. Его влекло к большой литературе - он просит прислать Шекспира и “Одиссею” Гомера в переводе Жуковского. Его тянуло к лучшим русским поэтам - он просит прислать ему Лермонтова и Кольцова.

 

Лизогуб внял мольбам своего несчастного друга и каким-то образом сумел прислать ему просимое. Велика была радость и благодарность Шевченко, он бурно изъявляет их в письме от 7 марта 1848 г.: “Целую ночь не спал, все разглядывал, любовался, перевертывал, трижды целуя “всякую фарбочку” (т. е. каждую краску), да и как их не целовать, не видя целый год. Сегодня воскресенье, на муштру не поведут, день целый буду разглядывать твой подарочек, щедрый и единственный друг мой”. В этой посылке был и Шекспир.

 

Шевченко добивался присылки ему “малярской справы”, конечно, не для того, чтобы только любоваться “фарбочками”. Если нельзя было рисовать явно, он готов был предаваться любимому искусству тайно, ибо ни на один момент своей многолетней ссылки не впадал Шевченко в настроение христианского непротивления и внутреннего смирения перед злой волей своих гонителей. Но рисовать тайно было технически неудобно и трудно. Легче было отдаваться тайком другому своему дару - гениальному дару лирических песен. И вот, пользуясь воскресными досугами, поэт, крадучись, “неначе злодiй”, уходил из “смердячей казармы” в степь “по-над Уралом” и там писал стихи, пряча их за голенище сапога. “Летом он часто уходил на берег р. Ори и там между кустами лежал по нескольку часов и мечтал о родине, о прошедшем, но боялся, как говорил, заглядывать в будущее. Там в уединении он вынимал из-за голенища кусочек бумаги и карандаш и записывал свои поэтические вдохновения, которые скрывал не только от начальства, но и от иных знакомых” (М. Лазаревский).

 

Так, вопреки “монаршему” запрещению, возникали в Посылке “захалявные”, т. е. потайные стихи Шевченко (от Украинского “халява” - голенище), для которых из присланного Лизогубом “паперу” (бумага) он мастерил себе крошечные книжечки, переплетенные в простой дегтярный “товар” (кожу). Таких “захалявных” книжек поэт “змережав” (т. е. исписал мелким, дробным письмом) за время ссылки счетом четыре. Орский период, несмотря на физические страдания поэта и внешние трудности нелегального писания, оказался довольно продуктивным: за год пребывания в Орской крепости Шевченко создал свыше двадцати произведений в стихах, в том числе такие крупные, как “Княжна”, “Козачковскому” (“Бывало, в школе я когда-то...”), “Иржавец”, “Чернец”, “Сон”, “Москалева криница” (первый набросок), “Варнак” и др.

 

В Орской крепости Шевченко пробыл осень и зиму, 1847 - 1848 гг. В мае 1848 г. по распоряжению из Оренбурга 200 “нижних чинов” 5-го линейного батальона, в том числе и Тарас Шевченко, были назначены для прикрытия транспорта, следовавшего в Раимское укрепление в устье Сыр-Дарьи.

 

Около месяца длился переход отряда по знойной и пустынной степи. В повести “Близнецы” дано прекрасное описание этого перехода: “12 мая транспорт, в числе 3000 телег и 1000 верблюдов, выступил из Орской крепости. Первый переход (с непривычки, может быть) я ничего не мог видеть и слышать, кроме облака пыли, телег, башкирцев, верблюдов и полуобнаженных верблюдовожатых киргизов, - словом, первый переход пройден был быстро и незаметно. На другой день мы тронулись с восходом солнца. Утро было тихое, светлое, прекрасное. Я ехал с передовыми уральскими казаками впереди транспорта за полверсты и вполне мог предаваться своей тихой грусти и созерцанию окружающей меня природы. Это была ровная, без малейшей со всех сторон возвышенности и, как белой скатертью, ковылем покрытая необозримая степь. Чудная, но вместе с тем и грустная картина! Ни кусточка, ни балки, совершенно ничего, кроме ковыля, да и тот стоит - не шевелится, как окаменелый; ни шелесту кузнечика, ни чиликанья птички, ни даже ящерица не сверкнет перед тобою своим пестреньким грациозным хребтом: все, кроме ковыля, умерщвлено, немо все и бездыханно, только сзади тебя глухо стонет какое-то исполинское чудовище, это - двигающийся транспорт. Солнце подымалось выше и выше, степь как будто начала вздрагивать, шевелиться. Еще несколько минут - и на горизонте показались белые серебристые волны, и степь превратилась в океан-море, а боковые аванпосты начали расти, расти и мгновенно превратились в корабли под парусами. Очарование длилось недолго. Через полчаса степь приняла опять свой безотрадный монотонный вид, только боковые казаки попарно двигались, как два огромные темные дерева”.

 

Не успело рассеяться зрелище степного марева, как общее внимание было привлечено “белой тучкой”, которая начала показываться из-за горизонта и ужасно обрадовала было нашего путника, как предвестие грозы; но многоопытные уральские казаки сразу же распознали, что это горит кем-то подожженная степь. “Я стал внимательнее всматриваться в горизонт и, действительно, вместо тучки увидел белые клубы дыма, быстро исчезающие в каленном воздухе. К полдню пахнул навстречу нам тихий ветерок, и я почувствовал уже легкий запах дыма. Вскоре открылась серебряная лента Ори, и далеко выдавшийся к нам навстречу залив освежил воздух. Я вздохнул свободнее, и пока транспорт раскидывался своим исполинским каре вокруг залива, я уже купался в нем. Пожар был все еще впереди нас, и мы могли видеть только один дым, а пламя еще не показывалось из-за горизонта. С закатом солнца начал освещаться горизонт бледным заревом. С приближением ночи зарево краснело и к нам близилось. Из-за темной горизонтальной, чуть-чуть кое-где изогнутой линии начали показываться красные струи и язычки. В транспорте все затихло, как бы ожидая чего-то необыкновенного. И, действительно, невиданная картина представилась моим изумленным очам: все пространство, виденное днем, как бы расширилось и облилось огненными струями почти в параллельных направлениях. Чудная, неописанная картина!”

 

В зауральной степи Шевченко видел одинокое дерево, которое почиталось у казахов как священное, и написал о нем стихотворение “У бога за дверью лежала секира”, представляющее обработку казахской легенды. По этой легенде казахские степи когда-то были сплошь покрыты лесами. Но однажды один казах похитил у бога топор (секиру), чтобы с помощью его заготовить себе дров в дубраве. Этот дерзкий поступок повлек за собою кару: топор вырвался из рук смельчака и начал рубить все деревья подряд. Одновременно возник страшный пожар. В результате край превратился в степь, а местами в голую пустыню. Уцелело случайно одно только дерево:

 

Лишь одинокое в долине,

 

В степи, при дороге

 

Дерево стоит большое,

 

Позабытое богом,

 

И топором нетронуто,

 

И божьим пожаром,

 

И шепчется с долиною

 

О времени старом,

 

И кайсаки почитают

 

Дерево святое,

 

Любоваться приезжают

 

Зеленой листвою.

 

И молятся под деревом,

 

Его умоляя,

 

Чтобы поросли пустило

 

В их убогом крае.

 

В повести “Близнецы” описана встреча поэта с “святым деревом”. Это был старый тополь. “Я застал уже вокруг него порядочную толпу, с удивлением и даже (так мне казалось) с благоговением смотревшую на зеленую гостью пустыни. Вокруг дерева и на ветках его навешаны набожными киргизами кусочки разноцветных материй, ленточки, пасма крашенных лошадиных волос, и самая богатая жертва - это шкура дикой кошки, крепко привязанная к ветке. Глядя на все это, я почувствовал уважение к дикарям за их невинные жертвоприношения. Я последний уехал от дерева и долго еще оглядывался, как бы не веря виданному мною чуду. Я оглянулся еще раз и остановил коня, чтобы в последний раз полюбоваться на обоготворенного зеленого великана пустыни. Подул легонький ветерок, и великан приветливо кивнул мне своей кудрявой головою, а я, в забытьи, как бы живому существу, проговорил “прощай” и тихо поехал за скрывавшимся в пыли транспортом”.

 

От проницательного взора Шевченко не укрылись ископаемые богатства Казахстана: “От Карабутака до Иргиза перешли мы еще две небольшие речки — Яман-Кайроклы и Якши-Кайроклы. Физиономия степей одна и та же, безотрадная, с тою только разницею, что кой-где на плоских возвышенностях чернеют, как маяки, киргизские, из камней или просто из камыша и глины сложенные, мазарки, так их называют уральские казаки, да еще замечательно, что все это пространство усыпано кварцем. Отчего никому в голову не придет на берегах этих речек поискать золота? Может быть, и в киргизской степи возник бы новый Санто-Франциско. Почем знать?”

 

18 июня отряд достиг Раимского укрепления. Здесь в положении Шевченко произошла перемена, благодаря которой он получил временную передышку от ненавистной ему солдатской муштры. Весной 1848 года из Петербурга была послана экспедиция для обследования и описания берегов Аральского моря, которая прибыла к месту назначения вслед за тем отрядом, в составе которого находился Шевченко. Экспедицию возглавлял лейтенант А. И. Бутаков (1816—1869), моряк (впоследствии контрадмирал), человек культурный и гуманный. Проезжая через Оренбург, Бутаков (как полагают, не без вливания со стороны друзей поэта) заручился согласием ген. Обручева на включение Шевченко в состав экспедиции и на использование его, как художника, для зарисовки берегов Аральского моря. По-видимому, Обручев решил, что если ссыльный художник будет рисовать “для казенной надобности”, то это не будет нарушением “высочайшего” приговора. Шевченко был включен в экипаж шхуны “Константин”, которая была собрана на месте и 25 июля отправилась в плавание по Аральскому морю. Плавание продолжалось два месяца.

 

23 сентября 1848 г. шхуна бросила якорь в устье Сыр-Дарьи, и отряд остался зимовать в форте Кос-Арал. Зима 1848-1849 гг., проведенная поэтом в Кос-Арале, оказалась еще более продуктивной в творческом отношении, нежели год, проведенный в Орской крепости. В Кос-Арале поэт заполнил стихами целых две “захалявных книжечки”, написав около семидесяти произведений, в том числе “Цари”, “Дочь ктитора”, “Марина”, “И вырос я в краю чужом”, “Чума”, “Сотник” и др.

 

Таким образом власть царя и жандармов оказалась бессильной приостановить творческую жизнь поэта-революционера. Он сам писал об этом в стихотворении “Как будто степью чумаки”:

 

А мне и горя нет!.. Листки

 

Расписываю, начиняю

 

Стихами их. И развлекаю

 

Пустую голову свою

 

И кандалы себе кую.

 

(Вдруг эти господа узнают!)

 

Да что ж, пускай хотя б распнут,

 

А я стихам не изменяю,

 

Уже два года сочиняю

 

И третий в добрый час начну!

 

Не менее интенсивной была в этот период и творческая деятельность Шевченко-художника, начавшаяся еще в походе (на пути из Орской крепости в Раим), где им были написаны акварелью “Пожар в степи”, а также виды крепостей Кара-Бутак и Иргиз-Кала. Как сотрудник Аральской экспедиции, Шевченко выполнил множество рисунков, которые, отличаясь научной достоверностью и точностью, вместе с тем представляют значительную художественную ценность. Но кроме того, за время пребывания в экспедиции, Шевченко-художник создал немало вещей по собственному вдохновению и тематическому выбору. Интересны его работы, раскрывающие природу Кос-Арала, в том числе замечательный по красоте пейзаж “Лунная ночь на Кос-Арале”. Полны жизненной правды жанровые произведения Шевченко, рисующие жизнь казахской бедноты (например, “Казахский музыкант - бакса”) и проникнутые глубоким сочувствием к казахскому народу, к его тогдашнему бесправию и тяжелой доле.

 

В следующее лето плавание экспедиции повторилось. Вместе с Шевченко в составе Аральской экспедиции был еще один ссыльный - поляк Фома Вернер, оказавшийся также весьма полезным для экспедиции в качестве минералога и ботаника. Бутаков всячески старался выставить заслуги обоих специалистов в глазах их начальства и между прочим заявил, что по возвращении его в Оренбург, для приведения в порядок материалов экспедиции, ему понадобятся как Вернер, так и Шевченко, последний - “для окончательной отделки живописных видов, чего в море сделать невозможно, и для перенесения гидрографических видов на карту, после того, как она будет сделана в Оренбурге”.

 

Обручев разрешил Шевченко и Вернеру прибыть в Оренбург, но с тем, чтобы по окончании своих занятий у Бутакова они немедленно возвратились в Раимское укрепление.

 

В начале ноября 1849 г. Шевченко прибыл из Раима в Оренбург, где поступил в распоряжение Бутакова и первое время даже жил у своего принципала.

 

Видимо, с самого же начала своего вторичного прерывания в Оренбурге Шевченко довольно близко сошелся с адъютантом ген. Обручева - К. И. Герном. По крайней мере в письме к Лизогубу (от 8 ноября 1849 г.), извещая своего друга о прибытии в Оренбург (“позавчера вернулся из той степи киргизской да с моря Аральского”), поэт сообщал ему такой адрес: “в г. Оренбург, его благородию Карлу Ивановичу Герну в генеральный штаб, с передачею”. Таким образом, наряду с Федором Лазаревским Герн становится посредником поэта в его Переписке, а вскоре после отъезда Бутакова из Оренбурга Шевченко даже поселяется у Герна. Впоследствии, в письме к Мих. Лазаревскому Герн вспоминал: “Пробывши в экспедиции... без малого три года, Тарас привез с собою множество эскизов, снятых им во время пути и во время плавания по морю (часть карандашом, часть же слегка тронута акварельными красками, где понадобилось выразить особенности степного колорита). Он воротился уже не в Орск, а прямо в Оренбург; жил сначала вместе с Бутаковым, и по отъезде Бутакова в Петербург перешел жить ко мне. Живя у меня, он много рисовал, у особенности портреты, и сделал несколько превосходных пейзажей акварелью из привезенных с Аральского моря эскизов: начал масляными красками портрет мой и жены моей. В числе посетителей его довольно часто Навещал Левицкий, с которым они в два голоса пели мароссийские песни. Кажется, брат ваш Федор тоже принимал участие в импровизированных концертах, но я не слыхал ничего восхитительнее этого пения”.

 

Неофициальные льготы, которыми под покровительством Бутакова поэт стал пользоваться еще на берегах Арала, по инерции продолжались некоторое время и в Оренбурге. Проф. Стороженков в своем очерке “Шевченко в Оренбургском крае” сообщает: “Состоя при начальнике Аральской экспедиции, Шевченко только номинально считался солдатом; он ходил в партикулярном платье, не нес воинской службы, жил не в казармах, а в доме своего приятеля адъютанта при Обручеве К. И. Герна, любезно предоставившего в его распоряжение целый флигель, где Шевченко устроил настоящую мастерскую”. По свидетельству М. Лазаревского, поэт, “снимая портреты, зарабатывал деньги для своего существования”.

 

Дом Герна, по свидетельству оренбуржца П. Юдина, находился в Старой слободке на Косушечной улице, что против б. Неплюевского кадетского корпуса, и сгорел во время пожара 1879 г. Впрочем, живя зимой 1849 - 1850гг. в квартире Герна, поэт часто бывал и даже живал также и в других домах. По словам Ф. Лазаревского, “Шевченко вел в это время жизнь кочевую. Хотя он имел постоянную квартиру в доме Герна, но нередко исчезал из дому и проводил по нескольку дней то у Лазаревского, то в польском кружке”.

 

В Оренбурге того времени было немало политических ссыльных из поляков. Среди них наиболее яркой фигурой был известный Сигизмунд Сераковский, впоследствии повешенный в Вильно за активное участие в польском восстании 1863 г. Шевченко познакомился с Сераковским в конце 1849 г. Поэту-революционеру импонировал политический и социальный радикализм его молодого и пылкого друга (Сераковскому в то время было 22 года), они быстро нашли общий язык, крепко подружились и впоследствии переписывались.

 

Дружба с польскими революционерами была глубоко символичной для политического мировоззрения Шевченко. В стихотворении “Когда мы были казаками”, написанном еще в Орской крепости и посвященном Брониславу Залесскому, поэт призывал к братскому единению два народа - украинцев и поляков, рознь между которыми искусственно разжигали “коварный ксендз и враг-магнат”.

 

Что касается земляков-украинцев, то есть все основания полагать, что встречи поэта с ними происходили чаще всего в сохранившемся доселе доме № 33 по улице 8-го Марта.

 

В описываемое время владельцем этого дома был бухгалтер Аполлон Кутин. В 90-х годах прошлого столетия была еще жива его жена, со слов которой П. Юдин сообщает о Шевченко следующее: “Ходил он по городу всегда в солдатской шинели и только под низом ее надевал синие шаровары и белую, вышитую на груди и по рукавам, хохлацкую рубаху. Был у него приятель, офицер-хохол, который квартировал у Кутиной. Шевченко чуть не каждый день навещал его. Вдвоем они коротали длинные зимние вечера за чайком и водочкой. “Придет, бывало, он к нам,- говорила старушка,- сейчас шинель долой, повесит ее в передней на гвоздик, расправит свои длинные усы и первый его вопрос в шутливом тоне:

 

- Ой, чи живи, чи здорови, вси родичи гарбузови?

 

Когда приятеля нет дома, он, в ожидании его, ходил из угла в угол по всем комнатам. Потом придет на мою половину, а я тем временем водочки приготовлю и закусочку смастерю.

 

- А що, хозяюшка, кисленька капустька е? - всегда спрашивал он. - Есть, батюшка, есть.- Оце добре! - До смерти он любил эту кислую шинкованную капусту. Никаких других угощений ему не надо. Придет хозяин, сядут они за стол, и пойдут у них разговоры, иногда далеко за полночь, но всегда тихо, скромно, без шума”.

 

Вдова врача Кутина (сына бухгалтера), Н.И.Кутина, рассказывала нам в 1939 г.: “Мне передавал муж, который слышал от своего отца, что Т. Г. Шевченко часто сидел на крылечке в солдатской шинели. Иногда переходил на красную сторону улицы к дому Каменевых и там сидел на крылечке. Напротив дома Кутиных был польский костел. Шевченко страшно любил природу, а там был чудесный тенистый сад, и он в этом саду часто сидел в тени”. Интересно, что у Н. И. Кутиной сохранилась старая записная книжка ее свекра, в которой естъ, между промим, запись о том, что в описываемые годы у него квартировал Лазаревский. Очевидно, это и был тот “офицер-хохол”, которого “чуть не каждый день навещал” Шевченко.

 

Несмотря на то, что внешне жизнь поэта стала как будто несколько легче, его самочувствие продолжало оставаться тревожным и тягостным. Ссылке не предвиделось конца, годы шли один за другим, поэт тосковал по родине, по украинским и петербургским друзьям, по вольному творческому труду.

 

Считаю в ссылке дни и ночи —

 

И счет им теряю!

 

О, господи!

 

Как печально

 

Они уплывают!

 

Эти грустные, за душу хватающие строки написаны именно в это время.

 

Лирическое вдохновение часто посещало поэта и в эту оренбургскую зиму. Пометка “1850 г., г. Оренбург” значится под двенадцатью лирическими пьесами, в том числе под знаменитым стихотворением “Когда б вы знали, господа”, насыщенным выстраданной ненавистью к тем, кто, превратив землю в “пекло” для трудящихся, убаюкивал их сказками о “потустороннем рае”.

 

В конце 1849 г. у Шевченко появилась некоторая надежда на улучшение своего положения, связанная с представлением его к производству в унтер-офицеры, которое Обручев, побуждаемый к тому Бутаковым, послал в Петербург. В жизни рядовых из политических ссыльных получение унтер-офицерского звания играло тогда большую роль, как знак близкого освобождения из ссылки. Но перед самым Новым годом Шевченко узнал, что представление к производству оставлено без последствий, а запрещение писать и рисовать подтверждено вновь. Кроме того, поэту дали знать, что весной ему снова предстоит отправиться на Аральское море. Эти вести подействовали на Шевченко удручающе и совсем испортили ему встречу Нового года (уже третьего по счету за время ссылки), который он, может быть, склонен был считать последним. “Вот как я встретил Новый год! - писал он В. Репниной. - Не правда ли, весело? Я сегодня пишу Жуковскому (я с ним лично знаком) и прошу его об исходатайствовании разрешения мне только рисовать. Напишите и вы, ежели вы с ним знакомы, или напишите Гоголю, чтобы он ему написал обо мне; он с ним в весьма хороших отношениях. О большем не смею вас беспокоить. Мне страшно делается, когда я подумаю о киргизской степи. Сообщите адрес Гоголя - и я ему напишу по праву малороссийского виршеплета. Я лично его не знаю. Я теперь, как падающий в бездну, готов за все ухватиться. Ужасна безнадежность!” Как известно, Жуковский вместе с К. Брюлловым помог Шевченко освободиться из крепостной неволи, и, очевидно, благодарная память об этом давала Шевченко основание снова обратиться к его помощи из своего оренбургского заточения. К сожалению, обращение это не имело успеха: ходатайство Жуковского перед III отделением о разрешении Шевченко писать и рисовать не было удовлетворено.

 

Между тем, пока Шевченко томился в ожидании дальнейших перемен в своей судьбе, над ним разразилась новая беда. Один оренбургский офицер, некто Исаев, весной 1850 г. донес Обручеву о том, что рядовой Шевченко, вопреки “высочайшему” повелению, ходит по городу в партикулярном платье, занимается рисованием и сочиняет стихи. В биографической литературе о Шевченко существует версия, что Исаев своим доносом мстил Шевченко за то, что тот помешал ему в любовной интриге, которая задевала семейную честь близкого поэту человека. В сущности то, о чем доносил Исаев, не было секретом для оренбургских властей, в частности и для Обручева. Но поскольку донос был сделан официально и содержание его могло стать известным в Петербурге, Обручев, боясь серьезных для себя неприятностей, немедленно дал делу “надлежащий” ход. Арестовав поэта, он приказал сделать в его квартире обыск, о результатах которого донес рапортом военному министру князю Чернышеву. При обыске были найдены “партикулярный сюртук”, письма от разных лиц, “преимущественно на малороссийском языке”, два “альбома со стихами и песнями на том же языке и разнообразными фигурами, рисованными карандашом”, деревянный ящик с кистями и красками, библия, сочинения Шекспира, Лермонтова, “Евгений Онегин” Пушкина и прочее. В числе отобранных писем было одно от С. Левицкого, который находился в отпуску в Петербурге и писал поэту оттуда.

 

Как потом выяснилось, у Шевченко были отобраны “стихи и песни в двух альбомах на малороссийском наречии не его сочинения и записаны им только, как песни народные во время бытности его в 1846 г. в Киевской. Каменец-Подольской и Волынской губерниях”. Что касается “захалявных книжечек” поэта, то они, видимо, были утаены от бдительного жандармского ока. Дело в том, что Шевченко был предупрежден об обыске, как об этом свидетельствует Герн. В мемуарной литературе есть свидетельство, что в 1857 г. в Астрахани (в первом городе, куда поэт попал, возвращаясь из ссылки) он читал астраханским друзьям и знакомым свои стихи, созданные в годы ссылки и записанные в особой тетрадке. “Тетрадь стихов была создана из папиросной бумаги, на которой поэт нанизывал свои вирши до такой степени плотно, что никто, кроме него самого, не в силах был разобрать его почерка. Во время... ссылки тетрадь эту поэт носил всегда за голенищем сапога”.

 

Весь отобранный при обыске материал был отослан в Петербург, а Шевченко, по истечении 15 дней, проведенных на оренбургской гауптвахте, 12 мая 1850 г. был отправлен этапным порядком в Орск, в 5-й линейный батальон, в списках которого он продолжал числиться.

 

Между тем в Петербурге закипело дело. Большая часть отобранных у Шевченко писем не заключала в себе ничего, “кроме изъявления дружеских чувств и желания ходатайствовать об облегчении его участи”, но письмо Левицкого обратило на себя особое внимание военного министра. В этом письме (от 6 марта 1850 г.) Левицкий" между прочим сообщал поэту: “Много здесь таких, которые вспоминают вас, а Головко говорит, что хотя вас не стало, но на ваше место есть до тысячи человек, готовых стоять за все то, что вы говорили и что говорят люди, для которых правда так важна...”

 

Военный министр направил всю переписку поэта начальнику III отделения графу Орлову, обращая особое внимание на письмо Левицкого, а генералу Обручеву послал “высочайшее” повеление: “Рядового Шевченко, не исполнившего воспрещения писать и рисовать, подвергнуть немедленному строжайшему аресту и содержать под оным до исследования о виновности допустивших его вести переписку и заниматься рисованием” .

 

Таким образом, Шевченко оказался в сугубо тяжелом положении. М. Лазаревский сообщает: “Первый период пребывания Шевченко в Орской крепости хотя был и слишком тяжел для него, но он кое-как переносил свое несчастье; когда же его привезли опять туда в мае 1850 г. под строгий арест и он был помещен в крепости вместе с арестантами, с которыми исполнял все положенные для них работы, тогда Шевченко понял вполне положение арестанта. Шевченко не любил вспоминать и говорить об этом слишком тяжелом” для него времени, и подробности его жизни за эти пять месяцев, вероятно, никому неизвестны.

 

Граф Орлов, ознакомившись с содержанием письма Левицкого, распорядился немедленно арестовать как самого Левицкого, так и магистра Головко. Во время обыска Головко выстрелами из револьвера произвел покушение на жандармского полковника и квартального офицера, а когда это покушение не удалось, застрелился сам. Самоубийство Головко придало в глазах Орлова сугубую важность разбираемому делу. Он лично допрашивал потом Левицкого и других связанных с ним лиц. Но при всей тщательности следствия оно не дало сколь-нибудь серьезных результатов. Выяснилось, что Головко, при несомненной революционности своего личного образа мыслей, не был связан с какой-либо революционной организацией. Что касается Левицкого, то он сумел доказать свою “благонадежность” и был признан дневным лишь в “легкомысленной” передаче чужих слов. Относительно же Шевченко ген. Обручеву было предписано: “1) вменить Шевченко в наказание содержание его на гауптвахте и, освободив его из-под ареста, строго внушить ему, чтобы ни под каким видом не осмеливался нарушать высочайшего повеления, коим воспрещено ему писать и рисовать; 2) перевести его из 5-го в другой отдаленнейший оренбургский батальон, предписав ближайшему начальству иметь за ним и за исполнением упомянутых высочайших воспрещений самое бдительное наблюдение; 3) с начальников, допустивших Шевченко ходить иногда в партикулярном платье и не передавших о нем кому следовало надлежащих сведений при отправлении его в командировку, сделать взыскание по вашему усмотрению”.

 

Не остался безнаказанным и А. И. Бутаков, живший тогда в Петербурге. В секретном письме военного министра начальнику морского штаба отмечалось, что “со стороны капитан-лейтенанта Бутакова не было надлежащего наблюдения за Шевченко, и этот рядовой даже самим Бутаковым допущен был к недозволенным ему действиям”. Получив это письмо, начальник морского штаба с своей стороны приказал дежурному генералу: “Сделать строжайший выговор кап.-лейт. Бутакову лично и военного министра уведомить”.

 

Для поэта начался новый, самый тяжелый и самый томительный период его ссылки - семилетнее заточение (1850 - 1857 гг.) в Новопетровском укреплении, на пустынном берегу Каспийского моря. Теперь это - территория Казахстана, тогда же Новопетровское укрепление входило в состав Оренбургского края, и в нем несли гарнизонную службу две роты 1-го линейного батальона, в который был переведен Шевченко. (Впоследствии Новопетровское укрепление было переименовано в форт Александровск, ныне - форт Шевченко Казахской ССР.)

 

Сначала Шевченко был препровожден в Уральск, где находился штаб 1-го батальона, а оттуда по “низовой линии” Уральского казачьего войска, “под присмотром благонадежного унтер-офицера”, доставлен в Гурьев-городок, расположенный в устье реки Урал и в навигационный период связанный с Новопетровским укреплением.

 

В Гурьеве Шевченко пробыл недолго. “12-го октября 1850 года, - рапортовал в Оренбург начальник Гурьева-городка есаул Назаров, - из Новопетровского укрепления в Гурьев-городок прибыла почтовая лодка с хорумжим Ерыклинцевым с почтою, а 13-го отправилась обратно в укрепление с почтою же и политическим преступником рядовым 1-го Оренбургского линейного батальона Тарасом Шевченко”. По доставлении в укрепление Шевченко был зачислен в роту, помещен в казарму и таким образом снова попал в ту же обстановку, которой началась его ссылка в Орской крепости. Но здесь положение Шевченко было значительно хуже, чем в Орске в 1847 - 1948 гг. Ведь он был прислан сюда с наказом - иметь за ним “самое бдительное наблюдение”, и в этих условиях не могло быть и речи о том, чтобы писать “захалявные стихи”. Есть сведения, что в первые годы своего пребывания в Новопетровском укреплении Шевченко периодически подвергался обыскам и что при этом у него отбирали бумагу и карандаш. Приходится удивляться, как умудрялся поэт в этих условиях посылать письма своим друзьям и знакомым. Письма эти - настоящие вопли крайне измученного человека, не видящего конца своим страданиям. В письме к Бодянскому (известному в свое время профессору-слависту) от 15 ноября 1852 г. читаем: “Покойный Данте говорит, что в нашей жизни нет горшего горя, как в несчастии вспоминать о прошлом счастье. Правду сказал покойный флорентинец, я это на себе теперь каждый день испытываю. Хоть тоже, правду сказать, в моей прошлой жизни немного было радостей, по крайней мере, все-таки, было похоже немного на свободу, а одна тень свободы человека возвышает. Прежде бывало хоть посмотришь на радости людей, а теперь и чужого счастия не видишь. Кругом горы, пустыня, а в пустыне казармы, а в казармах солдаты, а солдатам какая радость к лицу! В такой-то сфере, друже мой, я теперь прозябаю и долго ли еще продлится это тяжелое испытание!”

 

В письмах этих лет и позднее в “Дневнике” Шевченко не скупился на саркастические замечания по адресу новопетровских офицеров. Это были люди очень низкого культурного и морального уровня. Обычно пьяные, они любили показать свою власть и всячески поиздеваться над “штрафным” солдатом из художников. Шевченко относился к ним с презрением, называя их “амфибиями”, среди которых он “прозябает столько лет”. Все симпатии поэта были на стороне солдат. “Солдаты, - записывает он в “Дневнике”, - самое бедное, самое жалкое сословие в нашем православном отечестве. У него отнято все, чем только жизнь красна: семейство, родина, свобода, - одним словом все. Ему простительно окунуть иногда свою сирую, одинокую душу в полштофе сивухи”.

 

Среди солдат гарнизона Шевченко нашел двух земляков: Скобелева и Андрия Обеременко. “Рядовой Скобелев, - сообщает поэт в “Дневнике”, - несмотря на свое прозвище был мой земляк, родом из Херсонской губернии. И в особенности мне памятен по малороссийским песням, которые он пел своим молодым мягким тенором удивительно просто и прекрасно. С особенным же выражением он пел песню:

 

Тече рiчка невеличка

 

З вишневого саду.

 

Андрий Обеременко был в другом роде: “Невозмутимо холодная, даже суровая наружность его обличала в нем человека жестокого, равнодушного. Но это - маска. Он страстно любит маленьких детей, а это великий знак сердца кроткого, незлобивого. Я часто, как живописец, любовался его темно-бронзовой усатой физиономией, когда она нежно льнула к розовой щечке младенца. Это была одна-единственная радость в его суровой, одинокой жизни. Независимо от его простого, благородного характера, я полюбил его за то, что он в продолжение двадцатилетней солдатской пошлой, гнусной жизни не опошлил и не унизил своего национального и человеческого достоинства. Он остался верным во всех отношениях своей прекрасной национальности. А такая черта благородит и даже неблагородного человека. Если мелькали светлые минуты в моем темном долголетнем заточении, то этими сладкими минутами я обязан ему, моему простому, благородному другу, Андрию Обеременко”.

 

В 1853 г. в Новопетровское укрепление был назначен новый комендант майор Усков. С его прибытием положение поэта несколько улучшилось. В письмах и в “Дневнике” он отзывается об Ускове очень тепло. Есть основание полагать, что они были знакомы друг с другом еще по Оренбургу. Дело в том, что - судя по записной книжке Ап. Кутина - Усков в 1849 г. квартировал у него, т. е. в том самом доме, где жил также Ф. Лазаревский и где часто бывал Шевченко в зиму 1849 - 1850 гг. Шевченко довольно коротко сошелся с семейством нового коменданта, запросто бывал у него в доме и пользовался его покровительством. Разумеется, не следует преувеличивать тех льгот, которыми мог пользоваться Шевченко при Ускове. Помня те крупные “неприятности”, которые причинил оренбургскому начальству донос Исаева, Усков понимал, что после этой истории Шевченко был на особом виду у петербургских властей, и конечно, был очень осторожен по части каких-либо официальных послаблений “государственному преступнику”. Во всяком случае остается фактом, что в поэтическом наследии Шевченко почти нет стихов, помеченных годами, проведенными им в Новопетровском укреплении (1850 – 1857).

 

Что касается живописи и рисования, то комендант Усков попытался однажды как-то легализовать эту сторону творческой деятельности Шевченко. Известен его рапорт от 7 января 1854 г. на имя начальника штаба отдельного Оренбургского корпуса, где он писал: “Находящийся здесь при двух ротах на службе рядовой оренбургского линейного № 1 батальона Тарас Шевченко объявил мне, что он желает для благолепия церкви вверенного мне укрепления нарисовать масляными красками запрестольный образ на свой счет. Зная, что рядовой Шевченко был прежде художником С.-Петербургской Академии художеств, почему может нарисовать образ хорошей живописи, и желая способствовать украшению Храма, я осмеливаюсь почтительнейше представить сие на милостивое усмотрение вашего превосходительства и всепокорнейше просить разрешения. При этом имею честь доложить, что рядовой Шевченко, по отзыву завоевывающего здесь двумя ротами штабс-капитана Косарева, в продолжение четырехлетнего своего пребывания в укреплении ведет себя хорошо и ни в каких предосудительных поступках не замечен”. При чтении этого чрезвычайно лойяльного рапорта так и чувствуется, что составитель его рассчитывал обезоружить оренбургское начальство и поставить его, так сказать, перед моральной невозможностью отказа. Но ген. Перовский, который вскоре после выбытия Шевченко из Оренбурга сменил Обручева в должности оренбургского генерал-губернатора и корпусного командира не поддался на эту наивную хитрость симпатизировавшего поэту майора. Ответ начальника штаба был сух и короток: “...по докладу господину корпусному командиру рапорта вашего от 7 января текущего года № 50 его превосходительство не изволили изъявить согласия на дозволение рядовому оренбургского линейного № 1 батальона Тарасу Шевченко нарисовать запрестольный образ для церкви вверенного вам укрепления”.

 

Несмотря на этот отказ, Шевченко-художник продолжал работать и в Новопетровском укреплении. Здесь он написал много жанровых сцен (преимущественно сепией) из жизни казахов, обитавших подле укрепления.

 

Нарушен был и запрет “писать” - созданием цикла повестей, написанных на русском языке (“Близнецы”, “Художник”, “Княгиня”, “Музыкант”, “Несчастный”, “Капитанша”). Шевченко был абсолютно чужд националистических предрассудков. Пламенно любя свою родину, он вместе с тем относился с глубокой любовью к великому русскому народу, к его культуре, к его замечательному языку, которым он прекрасно владел, как родным, и на котором еще до ссылки написал несколько произведений (поэмы “Слепая”, “Тризна”, автоперевод “Назар Стодоля” и др.).

 

К немногим радостям, которые выпадали на долю Шевченко в Новопетровском укреплении, следует отнести и те, которые доставляло ему занятие садоводством и огородничеством. Новопетровское укрепление до прибытия туда поэта было абсолютно лишено зеленых насаждений. И если в этом пустынном военном поселении завелась кое-какая “флора”, то зачинателем ее следует считать Шевченко. В письме к художнику Осипову от 20 мая 1855 г. он сам рассказывает, как стал пионером местного древонасаждения: “В 1850 году, когда меня препровождали из Орской крепости в Новопетровское укрепление (это было в октябре месяце), в Гурьеве-городке я на улице поднял вербовую палку и привез ее в укрепление и на гарнизонном огороде воткнул ее в землю, да и забыл про нее. Весною уже огородник напомнил мне, сказавши, что моя палка растет. Она действительно ростки пустила: я ну ее поливать, а она расти, и в настоящее время она будет вершков в шесть толщины и, но крайней мере, сажени три вышины, молодая и роскошная; правда, я на нее и воды немало вылил. Зато теперь в свободное время, с позволения фельдфебеля, жуирую себе в ее густой тени”. Это начинание Шевченко поддержал комендант Усков. В результате был разведен целый сад, в котором “был построен небольшой одноэтажный в две комнаты дом с плоской крышей, где в летнее время помещалась семья коменданта, и две деревянных беседки, из которых одна, шестигранной формы, тремя небольшими окнами и конической крышей, служила для ночлега Шевченку, а вторая, ажурная с плоской крышей, - для дневного отдыха, в те дни, которые он проводил в саду”. Так возник вблизи “смердячих казарм” “сад Шевченка”, оставленный здесь великим поэтом как бы на память о своем семилетнем заточении в “незамкнутой тюрьме”.

 

Можно представить себе, какими огромными событиями в удручающе однообразной жизни Шевченко были два посещения Новопетровского укрепления научной экспедицией Бэра (в 1853 и 1854 гг.). С одним из членов этой экспедиции Н. Данилевским (ученым-биологом и Публицистом) Шевченко страстно подружился. В письме, к Залесскому от 9 октября 1854 г. он писал: “Такое явление, как Д., в нашей пустыне может вскружить и не мою голову... Жаль только, что он ученый, а то был бы настоящий поэт”.

 

В 1855 г. в глухой форт дошла радостная весть о том, что Николай I умер. Шевченко воспринял ее, как знак близкого своего освобождения, и с этого момента стал жить в нервном ожидании благоприятных сообщений из Петербурга. Столичные друзья и благожелатели поэта (среди них наиболее влиятельными и активными были, вице-президент Академии художеств граф Ф. П. Толстой и его жена А. И. Толстая) добивались включения имени Шевченко в списки ссыльных, представленные новому царю на предмет амнистии. Александр II вычеркнул из списков имя Шевченко, сказав: “Этот слишком сильно оскорбил мою бабку и моего отца, чтобы я мог его простить”. Но ходатайства друзей, видимо, продолжались, и в начале июня 1857 г. Шевченко, получил, наконец, письмо от М. Лазаревского, извещавшего его о “помиловании”.

 

Официальное извещение об освобождении должно было прийти из Оренбурга, и в ожидании его Шевченко стал деятельно готовиться к предстоящему отъезду: тщательно разузнавал, когда и какие пароходы отходят из Астрахани в Нижний, приготовил себе на дорогу торбу, запасал сухари и копченые продукты.

 

Чтобы скоротать время, Шевченко с 12 июня начал вести дневник. На одной из первых страниц он записал:

 

“Как быстро и горячо исполняется приказание арестовать, так, напротив, вяло и холодно исполняется приказание освободить”.

 

Начавши вести дневник с целью скоротать “томительные дни ожидания”, Шевченко постепенно пристрастился к нему (“сей журнал... сделался для меня необходимым, как страждущему врач”) и стал регулярно заносить в него свои думы, воспоминания и надежды. Ведение дневника он продолжал некоторое время и по возвращении из ссылки. В результате потомство получило драгоценный человеческий документ, имеющий большое биографическое значение. Поскольку в литературном наследии Шевченко нет стихов, относящихся к новопетровскому семилетию, то не будь “Дневника”, мы не имели бы материала для суждения о том, в каком направлении протекала идейно-политическая эволюция поэта за эти годы. “Дневник” в значительной мере восполняет этот пробел и вместе с поэтическим творчеством первых лет ссылки (не говоря уже о творчестве Шевченко после ссылки) свидетельствует о том, что революционно-демократические убеждения поэта не только не ослабли за годы изгнания, но, наоборот, лишь окрепли от перенесенных невзгод и получили необычайное заострение. В записи от 20 июня поэт говорит о себе: “Все это неисповедимое горе, все роды унижения и поругания прошли, как будто не касаясь меня. Малейшего следа не оставили по себе. Опыт, говорят, есть лучший наш учитель. Но горький опыт прошел мимо меня невидимкою. Мне кажется, что я точно тот же, что был и десять лет тому назад. Ни одна черта в моем внутреннем образе не изменилась. Хорошо ли это? Хорошо. По крайней мере, мне так кажется”.

 

Только 21 июля 1857 г. получено было, наконец, официальное извещение об освобождении Шевченко. Поэт очень боялся, что, прежде чем отпустить на свободу, его оставят явиться сначала в Уральск, где был штаб 1-го линейного батальона, а оттуда в штаб корпуса в Оренбург, - таков был обычный в таких случаях порядок. Но в бумаге, полученной из Оренбурга, почему-то ничего об этом не было сказано. Опираясь на это умолчание и вняв настойчивым просьбам поэта, комендант Усков после десятидневных колебаний рискнул выдать ему удостоверение на право выезда из Новопетровского укрепления прямо в Петербург. 2 августа, в 9 часов вечера, Шевченко оставил Новопетровское укрепление и после трехдневного плавания на рыбачьей лодке, прибыл в Астрахань. Здесь Шевченко нашел несколько земляков-почитателей, которые оказали ему самый горячий и братский прием. Они снабдили поэта деньгами и всем необходимым, и 22 августа он выехал по Волге в Нижний. На пароходе Шевченко прочел “Губернские очерки” Салтыкова-Щедрина (незадолго до того вышедшие) и пришел в восторг от этой книги. “Я благоговею перед Салтыковым, - записал он в дневнике. - О, Гоголь, наш бессмертный Гоголь! Какою радостию возрадовалась бы благородная душа твоя, увидя вокруг себя таких гениальных учеников своих”.

 

Плывя на пароходе в Нижний, Шевченко и не подозревал о том, что освобождение его, которое он так радостно переживал, было пока очень условным. Вскоре после его отбытия из Новопетровского укрепления там получен из Оренбурга приказ, сообщавший, что “по высочайшему повелению... рядовой, бывший художник Тарас Шевченко уволен от службы, с воспрещением выезда в обе столицы и жительства в них, с тем чтобы он имел жительство, впредь до окончательного увольнения его на родину, в г. Оренбурге”.

 

Майор Усков сильно перепугался, получив эту бумагу, и - как ни симпатизировал поэту - вынужден был послать нижегородскому полицмейстеру экстренное отношение об отобрании у Шевченко, как только он прибудет в Нижний, отпускного билета, который он выдал ему на свой страх и риск. Билет был отобран, но от направления поэта в Оренбург пришлось воздержаться, так как вскоре по приезде в Нижний он заболел. Усков получил строгий выговор по службе, но это не испортило его отношение с поэтом, и они после того дружески переписывались.

 

В Нижнем поэт завел обширные знакомства, много читал, ходил в театр, изучал художественно-исторические памятники города, рисовал и писал стихи. В декабре в Нижний специально для свидания с поэтом приезжал из Москвы его знаменитый земляк и близкий друг артист М. С. Щепкин.

 

Только весной следующего года было выхлопотано, наконец, разрешение на въезд в столицы. 10 марта 1858 г. поэт выехал в Москву, а 27 марта записал в дневнике: “В 8 часов вечера громоносный локомотив свистнул и остановился в Петербурге. В 9 часов я был уже в квартире моего искреннейшего друга М. М. Лазаревского”.

 

Кончилось десятилетнее изгнание. Велика была радость Шевченко при встрече с друзьями и единомышленниками, к которым прибавилось теперь много новых, и из них самым дорогим был Чернышевский. Побывав на родине и вернувшись в Петербург, Шевченко весь отдался творческой работе. Поэт-революционер снова был на своем посту. Тургенев, встречавшийся с Шевченко после возвращения его из ссылки, вспоминал о нем: “Убеждения, запавшие ему в душу с ранних лет, были непоколебимо крепки... Вообще это была натура страстная, необузданная, сдавленная, но не сломанная судьбою, простолюдин, поэт и патриот”.

 

Недолго пришлось прожить Шевченко по возвращении. Ссылка надорвала его физические силы. 12 марта 1861 года великого поэта-кобзаря не стало... В стихотворении “На смерть Шевченка” Некрасов писал:

 

...Все он изведал: тюрьму петербургскую,

 

Справки, допросы, жандармов любезности,

 

Все - и раздольную степь оренбургскую.

 

И ее крепость…

 

Сила духа Шевченко сказалась в том, что годы ссылки были для него не только годами тоски и лишений, но и годами непрекращавшегося духовного роста. Он много читал, поддерживал близкие отношения с другими политическими ссыльными, переписывался с друзьями. Немалое значение для расширения кругозора Шевченко имели его встречи с учеными, посещавшими Среднюю Азию. В этом отношении особенно благотворным было для него двухлетнее участие в Аральской экспедиции. Обильную пищу уму Шевченко и его творческому восприятию давали впечатления от природы нового края и его населения, которые он жадно впитывал в себя на берегах Урала, Арала и Каспия, а также во время своих скитаний по необозримым степям и пустыням Казахстана.

 

Вместе с тем, как мы видели, очень интенсивной, несмотря на “высочайшее” запрещение писать и рисовать, была и творческая деятельность Шевченко (и как поэта, и как художника), особенно в первые годы ссылки. Исключительно продуктивной была зима 1848 - 1849 гг., проведенная на строве Кос-Арал. По количеству созданного поэтом в течение этой зимы она может быть сопоставлена с знаменитой болдинской осенью в творческой биографии Пушкина. Во всяком случае остается фактом, что за годы ссылки Шевченко написал добрую треть того, что он вообще написал в течение всей своей жизни. Не менее энергичной, чем работа пером, была и работа кистью (и тоже преимущественно в период Аральской экспедиции). Когда по освобождении из ссылки Шевченко прибыл в Астрахань, то вывезенных им с собою эскизов и картин оказалось столько, что местные друзья и почитатели его устроили из них целую выставку. Следует подчеркнуть необычайно высокое качество всего созданного поэтом и художником в годы ссылки. По мнению М. Шагинян, “именно на Арале крепнет и становится совершенным его четырехстопный ямб, во всей его оригинальности”, и именно в рисунках и картинках аральского периода Шевченко-художник “возвысился до стиля”.

 

Возникает вопрос: как велика доля местного “оренбургского” элемента (пейзаж, быт, история) в тех поэтических произведениях, которые были созданы Шевченко в Орской крепости, на Кос-Арале, в Оренбурге? Надо сказать, что доля эта незначительна, во всяком случае она гораздо меньше, нежели в русских повестях, неоднократно цитированных нами, и в “Дневнике”. Объясняется это, несомненно, тем, что, будучи насильственно оторван от своей родины, которую он так страстно любил, Шевченко тянулся к ней с еще большей силой, чем, скажем, тогда, когда он жил в Петербурге. В годы ссылки Украина настолько заполняла все мысли и чувства Шевченко, что ему было психологически трудно писать о чем-либо другом. Даже эпические его вещи, созданные здесь, написаны на украинском материале (за исключением стихотворения “У бога за дверью лежала секира”). Лирика же Шевченко, падающая на годы до ссылки, вся пронизана украинскими мотивами.

 

Характерно сопоставление украинских и оренбургских степей, какое мы находим в стихотворении “Козачковскому” (1847 г.):

 

И там степи, и тут степи,

 

Да тут не такие -

 

Рыжие, аж красные,

 

А там голубые,

 

Зеленые, расшитые

 

Нивами, полями,

 

Высокими курганами,

 

Темными лугами -

 

А тут талы, песок, репей...

 

Рассуждая объективно, Шевченко, конечно, воздавал должное и природе Оренбуржья, и его населению. Соответственные признания мы находим у него и в русских повестях, и в письмах, и в “Дневнике”. Но лирически, как поэту-изгнаннику, ему было трудно вдохновляться тем, что его окружало. Вот почему оренбургские впечатления не получили заметного отражения в его поэтическом творчестве периода ссылки, не окрасили его каким-либо местным колоритом.

Другое дело - графика и живопись. Самая природа изобразительных искусств требует “натуры”, и Шевченко-художник, находясь на территории Оренбургского края, мог заносить на свои холсты и картоны только то, что он здесь видел. Поэтому рисунки, эскизы и картины Шевченко периода ссылки, в отличие от современных им стихов, представляют большой краеведческий интерес. Правда, поскольку работы эти были сделаны большею частью на Кос-Арале, их сюжетика выходит за пределы нынешней Оренбургской области и относится преимущественно к Казахстану. Широко известна большая серия рисунков Шевченко, изображающих природу Казахстана и быт казахов (“В юрте”, “Киргизская семья”, “Киргизка, сбивающая кумыс” и др.). И если когда-нибудь будет осуществлена книга “Живописный Казахстан”, то в ней видное место должны будут занять шевченковские пейзажи, интерьеры и жанровые зарисовки. Но среди работ Шевченко-художника есть и такие (например, вид Орской крепости), которые относятся собственно к Оренбуржью и могли бы служить прекрасным иллюстративным материалом в книге о прошлом Оренбургской области.

Оренбуржцы свято чтут память великого поэта-революционера, проведшего значительную часть своей жизни в пределах б. Оренбургского края. В 1939 г., в дни всенародного празднования 125-летия со дня рождения Тараса Шевченко, на доме № 33 по улице 8 Марта, где бывал великий поэт во время своего пребывания в Оренбурге, была укреплена мемориальная доска, а б. Пьяновский переулок, пересекающий в этом месте названную улицу, был Переименован в улицу имени Шевченко. В Орске именем Шевченко названы улица, школа, сад, библиотека. На площади им. Шевченко в поселке машиностроителей воздвигнут памятник Великому Кобзарю.

Леонид БОЛЬШАКОВ.

 

Додати коментар


Захисний код
Оновити

Вхід

Останні коментарі

Обличчя української родини Росії

Обличчя української родини Росії

{nomultithumb}

Українські молодіжні організації Росії

Українські молодіжні організації Росії

Наша кнопка